Чтение онлайн

О соперничестве их недвижимости и речи быть не могло. Хотя домик Казариновых был симпатичный и уютный, но невеликий. Зато с просторною, светлою верандой, где Александр Иосифович любил сидеть с газетами.

Особенно внимательно Александр Иосифович следил за событиями на Дальнем Востоке. Как и в своем московском кабинете, он вывесил на веранде большую брокгаузовскую карту Маньчжурии. И часто, просмотрев газеты, и прежде всего военные сообщения и сводки, он сверялся по карте. Причем подолгу стоял возле нее, задумавшись и остановив взгляд на какой-то точке.

Казариновы перебрались в Кунцево всем домом, со служанкой, поваром и кучером, сразу после того, как Таня получила аттестат. Александр Иосифович, позаботившийся вывезти семью на дачу насколько возможно поспешно, и не полагал, что те, от кого он старательно изолировал дочь, окажутся здесь же, в Кунцеве. И он вначале просто-таки опешил, увидев однажды Таню и Лену, прогуливающихся в обществе Мещерина и еще какого-то молодого человека. Присутствие же при них неотлучной дочкиной компаньонки – m-lle Рашель – привело Александра Иосифовича в еще большее недоумение. То, что женщина эта беспробудно глупа, ему было ясно с самого начала. Именно такая надзирательница за дочкой ему и требовалась. Эта, подумал он, будет исполнять его указания со стоеросовою последовательностью. Но, повстречав такую идиллию, степенно шествующую по Кунцеву, Александр Иосифович, на секунду растерявшись, усмехнулся: а не ошибся ли он в m-lle Рашель? – в том смысле не ошибся ли, что, принимал ее всего лишь за глупую, в то время как она совершенная безумица, если понимает его указания столь буквально и не препятствует нежелательным Таниным встречам с кем-либо, но только присутствует при этом.

Однако все опасения Александра Иосифовича развеялись, когда он узнал, какими судьбами здесь оказались студенты, и у кого они живут, и кто такой Дрягалов, и прочие подробности. И как незадолго до этого он поступил в случае с Таниною подругой Леной, рассудив, что коли уж она оправдана, то и ему не следует строжиться с ней, будто с государственною преступницей, также он решил относиться теперь и к Мещерину: если полиция не считает его личностью общественно опасною и прекращает по отношению к нему репрессивные меры, то для чего же ему быть католиком больше папы Римского, быть более верноподданным, чем сама полиция?!

Александр Иосифович, когда надо, мог быть и либералом. Почему бы нет? Он не стал взыскивать с дочери за продолжение этого знакомства. Больше того, он сам предложил ей пригласить как-нибудь Мещерина с другом к ним в гости, что и было исполнено немедленно. Александра Иосифовича вообще уже не страшили какие-либо Танины знакомства и увлечения, потому что судьба ее была решена. Alea jacta est [25] , как сам себе сказал Александр Иосифович.

Когда перед Александром Иосифовичем встал вопрос, как бы избавиться от опасных дочкиных увлечений и саму Таню впредь оградить от опрометчивых поступков, он, между прочим, подумал: а почему бы не выдать ее замуж? Рано или поздно это все равно должно произойти. Так зачем откладывать? Дочь, как говорится, чужое сокровище. Но вместе с тем и просто так сбыть Таню с рук, как сбывают дочерей-бесприданниц, в планы Александра Иосифовича не входило. По его замыслу, эта жертва, кроме того что она предотвращает возможные неприятности, должна быть еще и очень полезной для их семьи в будущем.

Несколько лет тому назад старый знакомый Александра Иосифовича, и не просто знакомый, но человек близкий и доброжелательный, тот самый пристав одной из московских частей, что предупредил Александра Иосифовича о небезопасном Танином увлечении, Антон Николаевич Потиевский овдовел. Разумеется, одного только вдовства пристава было бы недостаточно для того, чтобы Александр Иосифович мог с уверенностью рассчитывать выдать дочь за него замуж. Но от него не ускользнуло, что Антон Николаевич где-то в последние полгода-год, бывая у них дома, смотрит на Таню с интересом, превосходящим обычное внимание человека зрелого к дитю. К тому же как раз в последние полгода он стал бывать у них почему-то чаще, чем прежде. Трудно даже предположить почему. Приедет так вдруг вечерком, посидит с часок с Александром Иосифовичем и Екатериной Францевной в гостиной, выпьет рюмку-другую коньяку и тогда назад. Несколько раз за это время он дарил Тане коробки, перевязанные лентами. И уже всегда просил ее спеть что-нибудь. Таня садилась за рояль. Антон Николаевич садился поблизости. А Александр Иосифович внимательно наблюдал за ними. Эти наблюдения позволили ему сделать вывод, что Антон Николаевич, пожалуй, скоро спросит у них руки Татьяны Александровны. Он поделился своими соображениями с женой. И Екатерина Францевна не нашла в этом ничего такого уж предосудительного. С ее точки зрения, это было бы очень даже лестное предложение для них: Антон Николаевич человек более чем обеспеченный, с положением высоким и прочным, который мог бы при желании устроить себе самую блестящую партию. Ее не смутило даже то обстоятельство, что у Антона Николаевича имелась дочь – аккурат Танина ровесница. Екатерина Францевна так рассудила: вряд ли теперь дочка Антона Николаевича долго будет оставаться в отчем доме; вероятно, она также выйдет замуж, и скорее рано, нежели поздно, и получится, будто ее и нет вовсе.

Таким образом, заручившись благосклонностью жены, хотя этого ему даже и не требовалось – Екатерина Францевна была бы солидарна с любым его решением, – Александр Иосифович приступил к осуществлению своего намерения. Его нисколько не заботило отношение к этому самой Тани, он даже не утруждал себя подобными размышлениями – дочка, безусловно, поступит так, как повелят родители. Но необходимо было наверно знать о конкретных видах на Таню Антона Николаевича. То, о чем Александр Иосифович говорил Екатерине Францевне, в сущности, было гипотезой, его предположением. Небезосновательным, но отнюдь не верным. Что если он ошибается? что если пристав и в мыслях не имел строить относительно Тани какие-то планы? А то получится, как в анекдоте про того раввина, что убеждал Рабиновича отдать дочь за сына Ротшильда, и, уломав-таки его, удовлетворенно рассуждает: теперь остается только уговорить Ротшильда. Но удостовериться в намерениях Антона Николаевича было мало. Если даже он ни о чем таком пока не думает, то необходимо дать ему понять, что они – Танины родители – были бы совсем не против его сватовства.

И вот однажды – это было вскоре после того рокового дня, когда Танино непослушание переполнило чашу терпения Александра Иосифовича, вынудив его принять к дочке жестокие меры, – он с Екатериной Францевной нанес визит Антону Николаевичу.

Жил пристав Потиевский вблизи Таганки в трехэтажном старом московском доме – с узкими лестницами и маленькими окошками, с множеством труб на крыше. Но квартиру занимал порядочную – во весь второй этаж, наверное, комнат с дюжину или более, правда комнаты все были невелики, как обычно в таких домах. Этот дом никак не привлекал бы к себе внимания, будучи одной из рядовых построек, каких особенно много на Таганке, если бы по тротуару, вдоль его фасада, во всякое время, и даже ночью, не прохаживался городовой. Лишь по этой примете можно было судить, что здесь живет какая-то важная особа. В первом этаже в доме жил на покое архиерей – старичок лет восьмидесяти. А в третьем ютилось несколько семей, но это были все малозначительные люди. Всем местным жителям было хорошо известно, отчего здесь существует полицейский пост, – потому что в доме живет пристав.

Для Александра Иосифовича оказалось исполнить его замысел еще легче, чем он думал. А он особенно и не собирался утруждать себя. Дело в том, что Антон Николаевич сам же ему помог в этом. Пристав был человеком опытным, искушенным, с редкостною интуицией, выработанною и отточенною за многие годы его службы в полиции. И когда перед ним предстала чета Казариновых, а нужно еще прибавить, что они-то бывали в гостях у Антона Николаевича крайне-крайне редко, он понял, что теперь они явились с каким-то серьезным, судьбоносным разговором, но явно не с бедой, не с нуждой, а, судя по их лицам, с чем-то приятным, задушевным. Собственно, особенных вариантов не было. Хорошо зная о предмете забот семьи Казариновых последнего времени, Антон Николаевич мгновенно вообразил, в каком направлении могли выстроиться раздумья Александра Иосифовича. И пристав помог своему другу осуществить его деликатную дипломатическую миссию. Он первым заговорил о Тане и сказал, между прочим, что прямо-таки увлечен ею, тоскует, да и только, если долго не видит ее, не слышит ее голоса, ее песен. Что оставалось после этого Александру Иосифовичу? – конечно, только подсказать Таниному воздыхателю не тушеваться и не медлить, а прямо брать ее в жены. Антон Николаевич еще было усомнился: а как-то отнесется к их уговору сама Татьяна Александровна? будет ли благосклонна? На что Александр Иосифович, имея в виду показать, насколько безосновательно такое беспокойство, ответил единственно снисходительною усмешкой.

Но как ни был уверен Александр Иосифович в Таниной безропотности в отношении задуманного им, все-таки он решил позаботиться, как бы заранее исключить почти невероятное ее противление. И для этого он, воспользовавшись случаем, в Танином присутствии объявил многолюдному собранию о ее скором замужестве, как о чем-то безусловно решенном.

Замысел Александра Иосифовича удался на славу. В тот же вечер, возвратившись от Дрягалова, он очень сердечно, с истинно отцовскою доброжелательностью, побеседовал с Таней о грядущем важном для их семьи событии – ее браке. Беседа эта состояла из длинного монолога Александра Иосифовича, прерываемого оратором лишь для того, чтобы сделать глоточек чаю. Все получилось в точности, как он предполагал. Таня, чувствуя себя уже обязанною исполнить то, о чем было объявлено отцом во всеуслышание, не только не выказала какого-то недовольства столь решительною переменой в ее жизни, но даже не стала спрашивать, отчего это делается так неожиданно, так поспешно. Да и к чему спрашивать, когда на эти и на многие другие возможные вопросы убедительно и подробно ответил в своей речи Александр Иосифович. Это было апофеозом ее строгого, исключающего малейший ропот, воспитания. Закончив говорить и не услышав ни слова в ответ, Александр Иосифович позвал Екатерину Францевну, и они, по очереди перекрестив и поцеловав Таню, дали ей свое родительское благословение.

Но на этом предсвадебные формальности не закончились. Антону Николаевичу не хотелось, чтобы Таня шла под венец, будто приговоренная к каре, да к тому же заочно. Он так и сказал Александру Иосифовичу и Екатерине Францевне, что считает недостойным для себя пользоваться Таниным смирением, не считаясь с ее чувствами, что в обычае скорее диких народов, а не просвещенных европейцев и христиан. Поэтому он непременно должен встретиться с ней и, как подобает человеку благородному, просить ее руки. Александр Иосифович, хотя и считал это излишнею щепетильностью, не возражал.

И вот в назначенный день к даче Казариновых подкатила красивая черная коляска, запряженная двумя рослыми чагравыми. С Антоном Николаевичем приехала очаровательная девушка в легком белом платьице и в соломенной шляпке с узкими полями, какие носят англичанки, стриженная по моде коротко – волосы едва до плеч.

Весь дом, за исключением Тани, вышел встречать дорогих гостей. Даже бульдог Диз отправился полюбопытствовать – для чего это все собрались за калиткой? Александр Иосифович сменил по такому случаю дачный костюм на строгую партикулярную пару, и, как оказалось, не напрасно: Антон Николаевич также приехал по парадной форме – на нем был летний белый китель с ослепительными на солнце погонами.