Чтение онлайн

– Что случилось, Мелисса? Мы летим? Если не получается сегодня, давай завтра, а сегодня приходи ко мне в гости, мне так хочется поласкать тебя, пупса!

– Да, Джейн, сегодня никак, и вообще – я просто ума не приложу, ну что я скажу маме…

– Послушай… но тебе… сколько тебе лет?

– Двадцать три.

– Ты уже большая девочка, зачем говорить что-то маме кроме того, что ты хочешь полететь со мной в Париж?

Мелисса покачала головой.

– Ты не знаешь мою маму…

– И слава богу.

– Нет, ну зачем ты так! Мама – прекрасный человек, просто у нее есть свои трудные черты характера.

В голосе Мелиссы зазвучали нотки возмущения – пока еще едва заметные, но был ясно, что в любой момент они усилятся, если продолжить давление.

– Хорошо, малышка. Тогда просто приходи сегодня потискаться, а насчет поездки подумаем как-нибудь потом, хорошо?

– О, да, – сразу повеселела та. – Я обязательно, обязательно сегодня приду, я очень, очень хочу тебя увидеть, ты такая необычная, такая красивая, ты знаешь – я целый день о тебе только и думаю, правда, – Мелисса немного покраснела, – я, наверное, влюбилась в тебя! Может я лесбиянка?

– Да какая ты лесбиянка, – рассмеялась Джейн. – Просто ты очень чувственная девочка. В общем – я тебя жду, я тоже очень-очень тебя хочу!

Закончив разговор, Джейн уже знала наверняка, что Мелисса и не полетит никуда, и даже не придет. И даже не позвонит. И так оно и было.

Через несколько дней Джейн случайно на улице столкнулась с грузной, тупой напомаженной бабищей, подле которой покорно шла Мелисса. Увидев Джейн, она запаниковала, на ее лице отразилось столько всего, что хрен там разберешь. Джейн не стала облегчать ей жизнь, и, подойдя, поздоровалась. Паника Мелиссы достигла апогея, она пробормотала что-то и чуть ли не спряталась за свою мать, поросячье лицо которой выразило некое подобие дружелюбного оскала, и они продефилировали дальше.

Люди шли мимо – вперед, назад, с озабоченными или равнодушными лицами, с детьми и без. Они разговаривали и шли молча, и все они были вежливы и добры. И у всех был дом, планы, заботы, радости и горести – все то, чего не было и быть теперь не могло у Джейн. Это был чужой мир. И он был враждебен. Его враждебность была скрыта под маской вежливости и позитивного отношения. Они не нападали из-за угла, не отнимали денег и даже могли бы помочь в трудной ситуации, если суметь, что совсем нетрудно, возбудить в них нужные механизмы. И все же, как это ни удивительно, этот мир враждебен. Эти люди – убийцы. Джейн вспомнила рассказ Брэдбери о марсианах, которые, будучи похожи на добрых людей, усыпляли бдительность космонавтов и убивали их. Здесь никто не притворялся добрым – эти люди и в самом деле были добрые и участливые в своей массе, и всё же эта самая доброта была ядовитой. Все они вышли из конвейера тотального самоподавления, и все они продолжают изо всех сил поддерживать его ход. Они страдают и срываются в истериках, они мучаются от серости, они угасают в зловонном болоте довольства и озабоченности мнением, и всё же они знают, что у них все в порядке, все хорошо, иначе и нельзя, и так они воспитают своих детей, и вот такая девочка Мелисса вырастает не ежом, не активным и радостным пупсом, а придатком принятых ею правил жизни, как неприятны и неудобны они бы ни были для нее, и ясно, что та же Мелисса встанет грудью на защиту этих порядков, этого конвейера смерти – вспомнить только возмущение, с которым она отразила наезд Джейн на свою мерзкую мамочку! Глупо, совершенно глупо представлять Мелиссу как жертву, страдающую в тюрьме. Это она и есть сама свой тюремщик. Заключенные – дети, может быть двух-трехлетние, а те, что старше, неумолимо превращаются в собственных тюремщиков и встают в ряды киллеров и их приспешников.

Джейн вспомнила свое изумление, когда смотрела репортаж из Франции. Женщины, закутанные наглухо в черную абайю, давали интервью, в котором распинались про то – какую свободу дает им эта одежда, и какой опасности – нравственной и физической, подвергались бы они без нее. Тогда ей тоже стало ясно, что здесь нет жертв. Нет несчастных и угнетенных женщин – никакой диктаторский античеловеческий режим не мог бы существовать без того, чтобы его поддерживали сами жертвы. Эти женщины – и есть сами свои тюремщики, несущие полную меру ответственности за то, что они делают с собой и своими дочерьми. Мелисса – и есть сама преступник, который и сам готов покончить самоубийством, и любые поползновения против угнетающей его системы будет воспринимать как личное оскорбление.

Но почему, почему они думают, что имеют право?? Вот идет какой-то мужик, тащит за собой ребенка, кто дал ему право быть хозяином? Ведь ребенок – живой человек! Даже управление автомобилем требует получения прав, сдачи экзаменов, а что учил и сдавал этот человек?? Да ничего! Он получает право рабовладельца над неким человеком только потому, что из его семени родился человек. И эта система поддерживается тем, что, будучи железобетонно запрограммированы, дети сами в очень раннем возрасте становятся соучастниками этих преступлений. Морды идут единственным, наверное, возможным путем, проводя курсы для малолеток, но может ли это сильно задеть, изменить человека? Ну хорошо, сходит он на курсы и послушает основы "психологической подготовки", но разве не будет все это выбито напрочь последующим влиянием всего окружающего их мира? Сколько тысяч прошло эти курсы? И сколько имеется морд и беженцев? Эффективность ничтожна! Но что тут можно изменить? Ведь чтобы не было такого жесткого промывания мозгов, детей нужно отнимать у родителей сразу после рождения и вообще не отдавать им их обратно, но это же невозможно… Какой рабовладелец добровольно отдаст своего раба?

И в этот момент в голове Джейн медленно, словно крадучись, сконденсировалась удивительной простоты мысль. Она была так чиста, так ясна и так поразительна, что Джейн замерла, пораженная тем, до чего додумалась. Она стояла там, опустив взгляд, среди медленно огибающего ее потока людей, и крутила эту мысль и так, и эдак, и с каждой секундой образы становились более ясными, планы – более определенными, и когда, наконец, она подняла голову, ее лицо светилось чистой, умиротворенной и непоколебимой решимостью человека, который нашел что-то своё.

"… отвесный скалистый берег моря, большие волны, которые бьются о скалы. Огромная, просто неисчислимая масса существ, чем-то похожих на крабов, карабкается на скалы из моря. Их столько, что движение воспринимается как ковер – между ними нет просвета. Сила волн такая, что если волна попадет на "крабов", то их, кажется, затянет обратно в море, слизнет за секунду. В стороне от ползущего по скалам живого потока стоит на камне краб, он один, две передние лапы задраны кверху и клешни расставлены. За его спиной видно море. Когда смотрел на этого краба, то было отчетливое восприятие нежности-10 к нему – он стоит на камне, и – удивительно – поза, в которой он задрал лапы кверху, резонирует с решимостью. Поймал себя на том, что начинаю и впрямь относиться к нему как к "крабу" – прекратил это механическое различение, сосредоточился на центральных волокнах и добился устойчивого озаренного различающего сознания интенсивностью на 8. Хочу называть их не "крабами", а как-то иначе, чтобы легче было устранять накатывающие приступы механического различающего сознания. Например – пусть это будут "акранцы". Приступил к порождению проникновения, что было совсем несложно в силу интенсивной нежности к ним. Изолировал интегрируемые восприятия и прямо на ходу стал их анализировать по методу Дворака. Среди перенятого конгломерата различил четкое восприятие отсутствия страха смерти, приятие всего, что происходит, острой, пронзительной преданности к морю…"

Серена выключила голограмму, и всё погрузилось в темноту. Да, всё сходится. Снова включила комп и вызвала Берту и Томаса.

– Дело сделано, я была там. – Торжествующе произнесла она. – Томас, я прочла твое описание, всё сходится точь-в-точь, ошибки быть не может.

– Отлично. Значит, идея с пещерой оказалась правильной.

– Я слишком инертная, слишком тупая… по сравнению с Бертой, – интонация Серены была радостная несмотря на то, что содержание фразы радостным не казалось.

– Никогда заранее не знаешь, – пожал плечами Томас. – Внешне все наоборот – ты живчик, ебешься, носишься, всегда на виду и всегда "на коне", а Берта – задумчивая, более пассивная в сексе, не такая взрывная, да собственно вообще не взрывная, она три раза подумает, прежде чем сделает, а в осознанных сновидениях – всё наоборот – стоило Берте прорвать первый рубеж, и дальше у нее пошло легко, а у тебя – наоборот – сначала пошло легко, а потом застряла как коряга на мели.

– Клёвую идею ты придумал с пещерой, Томас! – Серена снова стала похожей на саму себя, чуть не подпрыгивая от возбуждения. – Очень клёвую! Я приду скоро наверх. Часик еще тут посижу, подумаю, и приду.

Небольшой зал, примерно шесть на десять метров, стал домом для Серены в последние две недели. И тянулись эти две недели, как два месяца. Непрошибаемой стеной встал для нее очередной этап в освоении ОСов.

А началось всё несколько месяцев назад, и началось бурно, и ничто не предвещало серьезных затруднений. После того, как Джейн отправилась создавать бизнес и исчезла с горизонта, Серена, как и остальные, ждали со дня на день, что и их отправят в том же направлении. И просчиталась. Дракончики распорядились иначе. Серена и Берта были отданы на полное растерзание Томасу, и именно он, а не Флоринда, стал обучать их ОСам – осознанным сновидениям. Почему совершили такую замену – им не стали объяснять, да это и не важно – Томас, так Томас. Флоринда забрала Арчи и Магнуса, и они втроем переселились куда-то в другое поселение. Фосса и вовсе отошла от управления их группой (сказала, что это временно), и сосредоточилась на работе с ежами – что-то там у них затевалось интересное, но у Серены и своих дел хватало выше крыши, и любопытствовать она не стала, да и вряд ли ее любопытство было бы удовлетворено.

Томас взялся за нее с Бертой всерьез, и если раньше Серена в основном лишь рассуждала о штурмах, "готовясь" к ним, то Томас никаких подготовок не признавал – во всяком случае сейчас. Он просто заставлял их делать то, что он требовал, и даже слушать не хотел никаких возражений, в какие бы благообразные одежды они с Бертой ни пытались их облечь.

Целую неделю они жили, как в кошмарном сне – каждые десять секунд, от пробуждения и до засыпания, они повторяли вслух фразу "возможно, я сейчас сплю". Это на самом деле было тяжело, но спустя неделю они обе уже и во сне повторяли эту же фразу, правда, совершенно автоматически, тем не менее Томас был этим вполне удовлетворен. Он вообще отказался что-либо обсуждать и объяснять, требуя лишь послушания – мол сначала результат, потом разговоры, при этом умалчивая – что, собственно, он считает "результатом".