Чтение онлайн

– Какие же это зимы?

– А вот когда снег идет, в шкуры звериные люди с головой укутываются, печи топят ежедень...

– Печи?

– Ну, очаг такой в доме складывают, греются возле него.

И опять все рассмеялись. Где слыхано дома нагревать? Куда тогда человеку от жары деваться?

– Удивительная, удивительная у вас земля!
– произнес Асат-хан.
– Все наоборот... Мужчины у вас не рожают ли?

– Ну, нет!
– сказал Афанасий.
– Вот у мусульман, слыхал я, грех такой случается, что мужика вместо жены держат. У нас за это убили бы.

Внезапно на площадке стало тихо. Асат-хан еще улыбался, но лица кой у кого из думных вытянулись, глаза забегали.

"Ох, кажись, на больную мозоль я им наступил!
– подумал Афанасий. Пронеси, господи!"

На счастье, послышался цокот копыт, люди в беседке неестественно оживились. Прискакал воин, посланный за сумой.

Суму кинули Афанасию.

– Покажи фирман, - холодно оказал Асат-хан.

Афанасий порылся в барахлишке, достал из-под грязного исподнего бережно завернутую в холстинку, но уже изрядно потертую грамоту московского наместника князя Александра, протянул хану.

– Вот.

Грамоту принял писец, повертел, повернул вверх ногами, озадаченно сморщился.

– Дай сюда!
– раздраженно прикрикнул Асат-хан.

Но и он только пялился на бумагу, как баран на новые ворота.

– Что же здесь написано?
– недовольно спросил хан.
– Что это за письмо?

– Письмо славянское, уставное, - объяснил Афанасий.
– А написано ко всем князьям, мурзам, ханам, бекам, чтобы мне торговать не мешали, обид не чинили. И имя мое указано: Афанасий Никитин. Вон печать стоит. А дал грамоту русский князь.

Хан медленно скомкал грамоту, бросил к ногам Никитина.

– Выдумать можно многое. Не верю тебе. Не знаю ни твоей земли, ни твоих князей и знать их не хочу. Но ты сам признался, что ты христианин. Так?

– Так.

– Ты знаешь законы страны?

– Не знаю, хан.

– Все равно. Незнание закона - не оправдание. Должен был знать. А закон говорит: каждый неверный, если он ступил на землю султаната, должен принять веру пророка. Иначе его берут в рабство и обращают в ислам силой. Ты хорошо слышал?

– Помилуй, хан...

– Молчи. Ты слишком смел и дерзок, чтоб мы захотели лишиться такого человека. Мы любим смелых людей. Вот тебе мое слово: или примешь нашу веру, получишь жеребца и тысячу золотых, или будешь обращен силой, простишься с конем и станешь моим рабом, пока кто-нибудь за тебя тысячу золотых выкупа не даст. Смелые рабы мне тоже нужны. Понял?

– Шутишь, хан...
– побледнев, но еще пытаясь улыбнуться, сказал Никитин.
– Кто же за меня заплатит? Нет... За что же так? Ну, нельзя торговать - отдай коня, я уйду...

– Здесь не рынок и с тобой не торгуются!
– отрезал Асат-хан.
– Я все сказал. Эй, уведите неверного! Коня на конюшню. А за купцом следить... Слушай, ты, христианин... Четыре дня тебе сроку на размышление. В день поминовения пророка ты дашь мне ответ. Иди!

Страшные это были дни. Казалось, не успевает солнце взойти, как уже начинает клониться к закату. И что еще страшнее - этого никто не замечает. И все - прежнее. И холмы за городом, и грязь на дворе, и житейские разговоры вокруг.

Афанасий держался. Расспрашивал о стране, обедал в обычные часы, беседовал о погоде с Хасаном. Но ясно понимал, что положение его безнадежно. За ним следят. Бежать нельзя, да и не имеет смысла. Без денег и товара в чужой стране он погибнет.

А перейти в ислам - значит, отречься от родительской веры, не видать Олены, не сметь поглядеть в глаза дружку Сереге Копылову. Пакостник Микешин и тот плюнуть на тебя сможет. Отворотятся все до единого. Навсегда надо оставить мысль о возвращении на Русь. Для чего же ему тогда свой достаток и живот сохранять? Для кого жить? Чем жить? Оставалось одно - сопротивляться хану, и коли уж дойдет до последней беды, то подороже продать свою жизнь...

И вот истекает третий день. Завтра надо давать ответ Асат-хану. Завтра все решится.

...Афанасий, Музаффар и Хасан сидели в полутемной каморе подворья за трапезой. Дождь шумел. Слышались голоса соседей. Где-то за стенами, далеко, стонала вина* и тонкий голосок бродячей певицы жаловался на судьбу. Трапеза была обильная, стояло на скатерти и вино в лазоревом, с черными птицами на боках кувшине. Но его никто не пил.

______________ * Вина - индийский струнный музыкальный инструмент.

– Все же надо бежать!
– отрывисто оказал туркмен.

– Куда? С чем? Да и не убежишь, поймают...

– У ворот стоит воин, - вздохнул Хасан.

– Покориться?
– яростно оскалил зубы Музаффар.

– Тише.

– А что тише, ходжа? Все равно. Но если ты не хочешь принять нашей веры - это твое дело!
– тогда беги! Воина убьем, всех порежу, кто помешает. Музаффар добро помнит, хорошего человека ценит, голову за него отдаст!

– Нет, Музаффар, этого я не хочу.

Музаффар ударил себя в грудь:

– Меня мать учила: оставь добрую память в сердце друга и если сумеешь все грехи аллах простит. А не сумеешь - ничем одного этого греха не искупишь. Вон, гони Хасана, а меня не трогай. Никуда не пойду.

– Почему я должен уйти?
– отозвался Хасан.
– Я должен тут быть. Я раб. Я не могу от господина уйти.

– Завтра и я рабом стану, - тихо сказал Никитин.

Осунувшийся, темный от мрачных дум, он сидел, уставясь в пол. Не в первый раз за эти проклятые три дня заходил похожий разговор. Музаффар и Хасан приняли его беду как свою.

Никитину пришла горькая мысль: "Не случись такого лиха, не узнал бы, что хорошие люди они".

– Ладно. Видно, беды не миновать!
– сказал он вслух и потянулся к кувшину.
– Только не обратит меня хан в ислам. Не дождется, чтоб русский за барыш от своей веры отрекся. Не на таких напал... А на прощанье - выпьем зелья заморского. Подымайте кружки, ребята! За хороших людей пью, за Русь пью!

Он залпом осушил кружку. Музаффар и Хасан медлили переглядываясь.

Афанасий подметил это, засмеялся: