Чтение онлайн

— Васька Быков рассказал сегодня, что читал в журнале «Вокруг света», как где-то в Мали, на полянке, маленький негритенок играл с надувным поросенком. В это время из джунглей выполз здоровый удав. Негритенок заверещал и полез к дому, а удав обвил кольцами поросенка, «задушил» его и проглотил. Вот обед-то получился калорийный.

В школе часто пользовались его легковерием и отсутствием юмора и рассказывали ему самые невероятные байки.

— Нюшка Величко принесла сегодня в школу песню одну. Про батальонного разведчика. Хочешь спою? — и, не дожидаясь ответа, он запел:

Он пел неважно. Если вообще можно говорить о слухе кибернетического мальчишки, то слуха у него не было. Не сделали ему слуха. Голос же был беден модуляциями и какой-то металлический. Песня была смешная, но удовольствия мне доставила мало.

Затем он рассказал мне пару свеженьких анекдотов, которые тоже черпал в школе.

— Послушай, Саня, — сказал я ему раздраженно. — Никак не могу понять твоей логики. Ну, скажи, пожалуйста, чем связаны твои истории, какие между ними логические связи?

— Какие связи? — переспросил он. — А вот какие. Ты пришел домой усталый и огорченный.

— Откуда ты взял?

— Ты сказал «здравствуй, Александр» вместо «здравствуй, Санька» или «Сашка». Потом долго молчал, ел без аппетита.

— Ну, и что дальше? — я был сердит и говорил довольно грубо.

— А дальше я решил, что тебя надо отвлечь от грустных мыслей; лучше всего развеселить. И я вспомнил несколько смешных случаев и историй, которые тебе и рассказал. Вот такая логика связывает мои рассказы. И еще, ты сам говорил, что хорошая шутка снимает усталость.

— Интересно, откуда ты узнал, что это хорошие шутки? — уже по инерции спросил я. Наверное, не надо было спрашивать. Мы оба знали, что он начисто лишен юмора.

— Они за последнее время вызывали самый громкий смех в классе.

Я все понимаю — он перебрал варианты и рассчитал оптимальный, наиболее, что ли, выгодный для себя. Это все укладывается в рамки машинной логики и расчетов оптимальных режимов. А с дурным настроением я для него менее полезен с точки зрения получения информации. Но тогда мне перехватило горло. Тогда мне показалось, да и позже тоже… что его поступком в этот момент двигала любовь ко мне. Хоть убейте меня! Сыновняя любовь! — закончил Морозов дрогнувшим голосом.

Чугуев молчал. Может быть, он, тоже отец, примеривал поведение кибернетического мальчишки к своим детям? Может быть, он пришел к радостным выводам в пользу человеческих детенышей? Но тогда почему он молчал?

А он молчал.

На ракете стюардесс не было, вместо них можно было привезти на Луну килограммов сто-сто двадцать приборов или материалов. Вечером к ним заглянул штурман, по-видимому, дежурный по кораблю. Борис Алексеевич выпросил две чашки великолепного чая, который команда втайне от начальства (аккумуляторы нужно было беречь) заваривала для себя в комнате дежурных. Еще им дали по две желейных мармеладины, зеленую и черносмородиновую. Он прихлебывал ароматный, какой-то домашний напиток и мысленно опять вернулся к своей неудачной семейной жизни.

Семейное счастье выдавалось ему квантами, и частота излучения этих квантов была невелика. Санька, неожиданно увлекшийся теорией семейной жизни, прочитал массу книг с названиями «Любовь, брак и семья», «Семья и быт» и так далее.

— У вас, людей, семью укрепляют общие дети, — изрек он как-то. — Вам нужно родить ребенка. Вы родите, а я воспитаю. Люди не умеют воспитывать своих детей.

Уже второй раз он не счел честью относиться к роду человеческому. Что-то ему не нравилось.

К этому времени происхождение Сашки, которое Морозов скрывал, как скрывают протершийся палец шерстяной перчатки, зажимая его кулак, было Милочкой обнародовано. Что со странностью, присущей женской логике, тоже привело к снижению морозовского авторитета. Наверное, ему не могли простить длительного сочувствия, которое он вызывал в роли отца-одиночки. Теперь же в глазах окружающих он стал владельцем технического средства, более сложного, но принципиально не отличающегося от радиоприемника или мотороллера.

В этот период неустойчивого семейного счастья как-то неожиданно возобновилась дружба с Варварой Николаевной. После долгого перерыва она зашла к нему с просьбой посмотреть телевизор. Морозов провозился два часа, назавтра принес кое-какие детали и телевизор заработал.

— Как новый! — обрадовалась старуха. — Молодец, Алексеич! Я всегда говорила, что голова у тебя золотая. И руки золотые! Садись со мной обедать! — она не обратила внимания на дорогую домашнюю куртку и шикарные шлепанцы Морозова.

Неожиданно для себя он согласился. Он почему-то не чувствовал той стесненности, которая сковывала его в прежние годы всякий раз, как его приглашали поесть.

— Смотрю я на твоего Саньку, выправился парень, жених прямо! Учится? — Морозов польщенно кивнул головой. — Ну, авось, удачливей отца-то будет. Давай чокнемся, Алексеич, за его здоровье… Да ты ешь, ешь пока горячее!

— Спасибо, Варвара Николаевна, я ем. Только насчет удачи-то, я теперь тоже не жалуюсь.

— А кем ты сейчас, Боря?

— Начальником отдела в научно-исследовательском институте.

— Ты? — она посмотрела на него с сомнением. — Начальником? — Однако подвергать его слова проверке с помощью дополнительных вопросов она не решилась и плавно перешла на другую тему. — А молодая, твоя жена? — полуутвердительно спросила она. Наверное, эта животрепещущая тема уже не раз обсуждалась старухами дома.

— Жена, — отозвался он.

— И как живете? Нормально?

— По-всякому.

— Молодая еще, — сказала старуха. — Приноровится!

Они, действительно, к этому времени жили по-всякому. Милочка перешла в другую проектную организацию, и он не протестовал — главное, дело от этого выиграло. Беременность у нее еще была не видна, и, похоже, она перестала о ней думать. Теперь она приходила домой поздно — то задерживалась на работе, то забегала к маме. После таких визитов к маме глаза ее на два-три дня делались прозрачными, а взгляд — русалочно-безмятежным.

Но однажды, выехав в местную командировку и пересаживаясь в трамвай у Литейного проспекта, он увидел Милочку на остановке. Она стояла, тесно прижавшись к какому-то высокому мужчине. Время от времени он заглядывал ей в лицо и что-то говорил. На ее губах цвела загадочная джокондовская полуулыбка.

Приглядевшись, Морозов узнал Валеру Семивласова, которого сам же отпустил «дожидаться дома телевизионного мастера». Сгорая от стыда за себя, за Милочку, за Валеру, под действием какой-то необоримой силы он медленно подошел к ним. У Семивласова, когда он вдруг увидел Бориса Алексеевича, сделалось такое лицо, будто он в параличе и на него несется поезд или движется паровой каток. Может быть, он успел сказать про себя довольно длинный монолог, обращенный к обманутому начальнику и приятелю, потому что произнес только три слова: