Твои верные друзья
Шрифт:
Я должен остановиться на времени, к которому относится мой рассказ. Это было начало тридцатых годов. Недавно закончилось раскулачивание, однако, кое-где остались невыдернутые корешки, и в деревне еще шла скрытая классовая борьба. Кое-где в глубинных пунктах еще действовали враждебные элементы. Они пытались мешать колхозному строительству. И наш приезд не был случаен. В деревне прошел слушок, что видели на дороге бывшего кулака, местного уроженца, который отбывал где-то срок заключения за свои преступления перед односельчанами, а тут вдруг объявился в родных местах; и с ним еще какие-то подозрительные личности. Передавали, что он якобы грозил «сосчитаться». Незадолго до нашего приезда сгорела от неизвестной причины построенная колхозниками водокачка. Вот это и побудило правление колхоза обратиться к нам, чтобы прислать собак для охраны нового урожая.
Наедине со мной председатель колхоза поделился своими опасениями и просил нас быть бдительными, прибавив при этом, что возлагает на нас большие надежды.
— Сторожей круглосуточно держать — лишние руки надо, — сказал он. — А время как раз горячее, день год кормит...
А урожай в том году был обильный, охранять было что. Колхозный труд начинал давать свои первые значительные плоды.
Теперь попытаюсь рассказать все дальнейшее так, как если бы сам присутствовал при этом.
Поздней осенью, когда богатый колхозный урожай давно был сметан в скирды и на гумнах с раннего утра до позднего вечера стрекотали молотилки, наш Шестаков последний раз поставил Арбата на ночную вахту. Была холодная сырая ночь.
Арбат поеживался: после болезни он еще не успел войти в тело и потому немного зябнул. Он зашел за овин, где не так пробирало ветром, и присел на солому. Из темноты от деревни доносилось тявканье дворняжек. В отличие от них Арбат не подавал голоса. Он уже многому научился за время работы сторожем и никогда не лаял зря на посту. Он умел даже ходить так осторожно, что блок, к которому привязывается караульная собака, катился совершенно неслышно [26] .
Обычно, не получая удовлетворения хваткой, собака нередко разражается лаем; в этом — разрядка от нервного напряжения, которое она испытывает, находясь на посту. Молчит — признак силы, бесстрашия.
26
Обычно караульная собака привязывается к цепи, которая заканчивается блоком, а блок катается по длинной проволоке или тросу. Это позволяет собаке свободно передвигаться, находясь в то же время непрерывно около охраняемого объекта.
Существует еще свободное окарауливание — без привязи. О нем упоминается в главе, где говорится об эрдель-терьере Риппере. Этот вид дрессировки наиболее труден.
Наконец, есть окарауливание внутреннее, также без привязи. О нем читатель узнает из главы «Доги в универмаге».
Пока ночи были теплы и сухи, Шестаков обыкновенно спал где-нибудь около Арбата, просто на охапке соломы или сена. Теперь же осень загнала его в помещение, и Арбат, оставшись один, еще больше настораживал свои и без того чуткие уши. Поеживаясь от сырости, он внимательно слушал шорохи ночи.
Интересно то, что Арбат очень изменился с тех пор, как его привезли из Москвы. Вначале, выросший в тесных условиях большого города, осложненных неправильностью воспитания, он с трудом привыкал к новой обстановке. Переболел, а потом стал быстро набирать мускулы, хорошо оброс, исправились когти. И к тому моменту, когда подошло ехать в колхоз, он мало чем напоминал того одичалого, чрезмерно возбудимого пса, каким был когда-то.
Внезапно Арбат замер. Он учуял врага. Вернее, он почувствовал близость человека, но ведь только враг будет красться неслышно в ночной темноте! Тело собаки напряглось и как бы окаменело, лишь чуткие ноздри вздрагивали, улавливая запахи, прилетавшие вместе с порывами ветра.
Да, кто-то укрывался за овином, и его запах совершенно отчетливо ощущали трепещущие ноздри овчарки.
Арбат стал осторожно красться. О, он умел это делать, несмотря на свой крупный рост и тяжелую поступь. Он умел это делать так, что ни одна соломинка не зашелестит под его лапами, ни один коготь не царапнет землю. Он не бросался вперед необдуманно, с громким лаем, как делают все шавки. Они умеют только пугать, а ему нужно было задерживать!
Острая морда овчарки неслышно высунулась из-за угла. Темное пятно маячило у овина. Арбат сделал еще несколько шагов...
Внезапно вспыхнул слабый огонек спички, осветив присевшего на корточки человека, его профиль с торчащими усами и недобрым блеском в глазах. Закрываясь спиной от ветра, неизвестный протянул руку вперед. Он хотел сунуть зажженную спичку в солому, но не успел. Арбат опередил его.
Инстинктом Арбат почуял страшную опасность в слабеньком язычке пламени, трепетавшем в руках у этого человека, и больше не стал ждать. Он прыгнул.
Безмолвное нападение его было ужасно. Арбат целил прямо в согнутую шею неизвестного. Но в момент прыжка острая боль в ребрах пронизала тело собаки, и в первый раз в жизни Арбат промазал. Его оскаленная пасть пронеслась в двух сантиметрах от цели. Тело овчарки ударило поджигателя в плечо. Тот глухо охнул и ничком свалился в солому. Спичка выпала и погасла.
Все последующее происходило в полной темноте. Вероятно, поджигатель пытался сопротивляться, но это продлило ему жизнь лишь на несколько секунд. Он не успел ни подняться, ни защитить свое горло, как безмолвный страж колхозного добра снова бросился на него, — и на этот раз собака торжествовала полную победу...
С минуту было молчание.
— Страшно! — наконец, признался я.
— Да, страшно, конечно, — согласился Сергей Александрович и тотчас добавил: — Не лезь к чужому добру, другим наука. Такие случаи, со смертельным исходом, довольно редки, и мы не должны допускать их. Задача собаки — помешать диверсии и задержать преступника, а дальше уж дело советского суда!
ДРУЗЬЯ ДОМА
Прошло немного времени, и между догом и эрдель-терьером установилась самая тесная дружба. Вначале, правда, они ссорились из-за меня. Стоило Снукки подойти ко мне приласкаться, как дог сейчас же вскакивал и поспешно бросался к нам. Сердито рыча, он носом сталкивал лапы Снукки с моих колен и клал на их место свою голову. Иногда, когда эрдель-терьер пробовал сопротивляться, дог свирепел, бесцеремонно хватал Снукки за шиворот и отбрасывал в сторону.
Но со временем Джери привык к тому, что Снукки имеет такие же права на ласку хозяина, как и он, да и сам привязался к ней. Постепенно дружба между собаками сделалась прямо-таки трогательной.
Если я брал на прогулку одну Снукки, Джери забивался в свой угол и молча тосковал там. Уговоры и ласки домашних не помогали. Пес вяло вилял хвостом, но взгляд собаки был отсутствующий, тоскливый. Не помогало даже лакомство; дог глотал его, не разбирая, и вновь прятался на свое место.
А что начиналось, когда мы возвращались домой! Ликованию не было конца! Хозяин уж тут отходил на второй план, все внимание сосредоточивалось на Снукки. Джери гарцевал вокруг нее, как застоявшийся конек. Игриво подтыкал ее носом, лизал, скреб лапой, даже повизгивал. Озабоченно вынюхивал всю, начиная от мочки носа и до кончика кургузого хвоста, как будто стараясь по принесенным ею запахам определить, где она была.
И только когда детальный осмотр благополучно заканчивался, дог успокаивался, стихал и подбегал ко мне. Прижавшись к коленям, он старался подсунуть свою голову под мою руку и, когда это удавалось, блаженно замирал, прислушиваясь, как моя рука щекочет у него за ухом.
Если уходил Джери, Снукки садилась на порог и тоненьким голоском подвывала до тех пор, пока Джери не возвращался. Опять начиналось ликование, с той разницей, что теперь уже обнюхивала Снукки, а дог терпеливо стоял и радостно крутил хвостом.
Место Джери было в прихожей у голландской печи; у Снукки — в моей комнате под письменным столом. Если догу приходило желание поиграть с эрдель-терьером, он являлся в комнату и пытался подлезть под стол. Но Снукки свято оберегала свое жилище. Даже от Джери! Грозным рычанием, лязганьем зубов она пыталась отогнать назойливого друга, но обычно долго не выдерживала и выбиралась из-под стола, подпихиваемая джеркиной мордой
Начиналась возня. Щелкали зубы, в квартире дым шел коромыслом, расшалившихся приятелей приходилось разгонять по своим местам.