Чтение онлайн

Наиболее дискуссионным, вероятно, окажется мое предположение, что в грандиозной, но особенно рассеянной во времени и в пространстве эпохе антирабовладельческой социальной революции первых веков нашей эры такой вершиной была эпопея лангобардского завоевания и разрушения рабовладельческой Римской империи. […] А вокруг этого очага, по моему представлению, расположена великая констелляция, целая „галактика“ других общественных движений, составляющих в совокупности первую из этих трех „эпох социальной революции“». [274]

Две другие «вершины», которые упоминает Поршнев, очевидны: Великая французская революция конца XVIII века и Великая октябрьская революция 1917 года в России.

Исходя из такого понимания, Поршнев говорит о возможности изложения всемирной истории как истории последовательно сменявших друг друга эпох социальной революции или пяти устойчивых формаций. Что было бы возвращением на новом уровне к логике «истории классовой борьбы и революций» М. Покровского, в соответствии с которой до 1935 года, до разгрома «школы Покровского», история в СССР и излагалась.

Таким образом, к своему фундаментальному предложению о специальных исследованиях синхронических срезов в масштабе всей ойкумены Поршнев добавляет второе, не менее фундаментальное предложение: необходимо научиться излагать всемирную историю как историю последовательной смены формаций. Однако речь идет о смене формаций у такого социального организма, как человечество в целом, а вовсе не в отдельных странах…

Для этого необходимо существенно уточнить еще ряд важнейших понятий.

Понятие «рабство» к середине XX века становилось все более сомнительным: накопленные исторические факты явно противоречили той позиции, которая была закреплена за рабовладельческим строем в схеме последовательной смены формаций. Одним из способов решить возникшую «идеологическую» проблему стала дискуссия о так называемом «азиатском способе производства».

Поршнев активно включился в нее, убедительно доказывая, что у Маркса термин «азиатский» является не более чем синонимом «первобытного», а не чего-то особого, расположенного между последним и рабством. Не буду приводить поршневские аргументы. [275] Их так никто и не смог опровергнуть, но дело было ведь вовсе не в них.

Поршнев доказал лишь то, что Маркс не был сторонником какого-то особого «азиатского» способа производства. Однако это вовсе не тождественно опровержению самой гипотезы об этом особом способе производства, хотя бы и противоречащей взглядам Маркса.

В этом, по-видимому, и было все дело. Большинство сторонников «азиатской» формации прекрасно понимали, что это вовсе не позиция Маркса. Однако «надстроечная» функция марксизма создавала принципиально разные условия для защиты своих взглядов в том случае, если они противопоставлялись взглядам Маркса, и в том случае, если они предлагались как интерпретации (пусть и спорные) аутентичной позиции последнего.

Параллельно Поршнев решительно берется за пересмотр представлений о первобытном обществе на основе своих исследований антропогенеза:

«Первобытный человек был еще более несвободен, чем раб: он был скован по рукам и по ногам невидимыми цепями, более крепкими, чем железо, и был всегда под невидимой плетью, более жесткой, чем плеть надсмотрщика. Это был парализующий яд родоплеменных установлений, традиций, обычаев, наследуемых представлений.» [276] «Установление рабовладельческого строя было не „грехопадением“ человечества, а единственно тогда возможным, хотя и мучительным путем прогресса человечества.» [277] «Рабство начинается с того, что исконная, примитивная, первобытная покорность человека несвободе сменяется пусть глухим и беспомощным, но сопротивлением». [278]

Итак, если в первобытном обществе все «в рабстве», то рабство рабовладельческих обществ оказывается не столь очевидной вещью, как представлялось прежде.

Поршнев обращает внимание своих коллег на то, что с понятием «рабства» традиционно связывают признаки, характеризующие юридическое, а не экономическое положение определенной категории лиц:

«Мы отмечаем такие признаки, которые на деле означают не производственные отношения, а санкции против непослушных рабов или их правовую беззащитность: раб бесправен, хозяин может его убить. Такие определения рабства сводят его к феноменам римского права, с которыми затем и проводятся немногочисленные исторические параллели. Но в экономическом смысле под рабством, очевидно, следовало бы понимать полную невозможность для трудящегося распоряжаться своей рабочей силой, хозяйством, средствами и условиями труда. […] Такое переосмысление понятий открывает существенные научные перспективы и позволяет избежать ряда затруднений». [279]

Поршнев указывает на жесткую альтернативу — либо расширить понятие рабства, либо отказаться от формационной теории:

«Историками и археологами после Маркса изучен и открыт гигантский материал о древних, доантичных цивилизациях. И нет иного способа вписать его в классическую периодизацию прогресса, как творчески расширив само понятие рабства. Оно теперь разрывает оболочку античного права: в экономическом смысле рабы — это все те в древнем мире, кто не имел возможности распоряжаться своей рабочей силой и средствами труда, следовательно, во множестве случаев, и формально свободные общинники, чей прибавочный труд наглядно кристаллизован в храмах и дворцах, в гробницах и укреплениях, в драгоценных украшениях и изваяниях. Понятие рабства становится грандиозно емким, по сравнению с частным, хотя, может быть, и наиболее высоким, античным образцом». [280]

Наиболее важным представляется анализ Поршневым проблемы формации как синхронического понятия для всего человечества в целом: без решения этой проблемы формационная теория лишается всякого смысла, ибо неприменимость ее к отдельной стране уже практически доказана всем развитием исторической науки.

Прежде всего, Поршнев вновь подчеркивает, что пытаться применить теорию формаций к отдельным странам — дело абсолютно бесперспективное:

«Закон формаций или способов производства — это закон их смены и последовательности, то есть диалектическая логика исторического процесса, а не классификация рядоположенных общественных формаций». [281]

И тут же намечает путь, позволяющий подступиться ко всему человечеству, выделяя в нем «передний край»:

Формации «вовсе не призваны поставлять мерки для истории каждой страны, каждого народа, каждого государства. Эта периодизация имеет в виду передний край человечества, выдвинутые вперед рубежи всемирной истории». [282]

Итак, в рамках каждой формации человечество выделяет из себя «передний край», с которым остальные страны и народы соединены сложной системой внутриформационных связей:

«Предположительно можно высказать, но не считать уже доказанной гипотезу, что наиболее развитые и чистые формы каждого способа производства, если говорить об антагонистических формациях, имели место действительно лишь в ограниченных регионах, представляющих „передний край“ экономической истории. Но и остальные народы при этом не оставались историческим балластом, а прямо или косвенно служили гигантским резервуаром дополнительных ценностей, делавших, в конечном счете, возможным само существование и прогрессивное развитие на этом „переднем крае“. В современной советской и зарубежной науке делаются попытки разработки такой концепции». [283]