Чтение онлайн

С той поры что-то переменилось в нем, точно волчье отчаянье зажглось в сердце. А жизнь Распутина проходила на глазах у всего города, в дерзкой и беззащитной оголенности. И сколько воров и шакалов станут позже наживаться на его имени, осколки правды мешая с чернухой клеветы, — даже убив, не успокоятся… Да, бился между кутежом и молитвою, искал своего пути к Богу, не спрашивая людей. Дар, ему Господом данный, был как огонь, прожигающий душу.

Григорий никогда не величал чинов, со всеми людьми разговаривал просто. А царя понимал как отца России, отцом и звал.

В последние дни давила чудовищная усталость, всё чаще вспоминались сибирские сосны в просини небес, и хотелось бросить суетный, лживый город и уйти отшельником.

– Не понимаю войны, — не раз говорил он Николаю. — Пытаюсь понять и не понимаю. Слишком много мертвых, раненых, вдов, сирот, слишком много разорения, слишком много слез…

– Так что же делать?..

– На мировую пойти, даже если она нам убытком обернется. И потом: враги. Разве каждого солдата добрая воля гонит на битву? Те же люди, что и мы, и умирать им так же страшно. Господь всем жизнь дал, а мы, люди, разорили Его заветы, поначертили границы да пошли войною, ближний ближнего не познает…

Петербургская улица была темна, только раскачивался на углу кривой фонарь, будто хохотал злобно. Притихли старинные каменные дома, затаился город. Никого не смог ты уберечь из твоих сыновей и пасынков, старый Петербург, за всех лишь молча страдал и плакал обожженными нервами твоих мостовых и соборов, взрезанной артерией Невы.

Гулкая, пустая в вечерний час улица застилась черной вьюгой. Калинушка бежала, оступаясь на колком снегу, хотела крикнуть, но стужа резала губы, и вскрик замирал. Так тревожно ей было нынче весь день, точно дитя свое отдавала на неведомые муки. Наконец за поворотом, вдалеке, увидела родной силуэт, высокий и чуть согбенный, точно под ношей. Догнала и чуть не на колени бросилась, руками беспомощно обхватила его:

– Гришенька, родной мой, умоляю, не ходи сегодня никуда! Страшно мне очень. Не уходи!

Он вскинулся, как будто прикосновенье ее рук причинило ему внезапную боль.

– Меня скоро не будет, Калинушка, — заговорил нервно, сбиваясь. — Меня всё равно убьют, я уже не с живыми. Не сегодня, так через день. Всё, ступай домой. Ступай, говорю.

И не было в его взгляде теперь уже той пугавшей многих проницательности, света и страдания, а была лишь усталость. Вековая, нечеловеческая усталость.

– Как знать, может, и одолею… Силен враг, а Бог сильней… Молись за меня, Калинушка милая. Будет всё как Бог даст. Ступай домой.

Так страшно, как убивали Григория Распутина, не припомню чтоб убивали кого еще, только разве библейских мучеников варвары…

Ибо не ведают что творят.

А он хотел оказаться сильнее смерти. Одолеть ее, лукавую, вознестись над нею, выжить… С восемью пулями в теле смог подняться и бежать из злорадного юсуповского дома. Сейчас бы скрыться, найти прибежище. Лег бы, затаился, как волк израненный, к земле припал, как бывало, заговорил кровь и свинец…

– Живучий, тварь! — крикнул Феликс-убийца, догоняя его, добивая беспомощного на рваном снегу тесаком…

…И на много лет отвернется Господь от державы, ставшей притином палачей и иуд…

Чесменская часовня, где поставили гроб, находится по пути из Петербурга в Царское Село. В народе зовут эту часовню неопалимой: за вековую историю не раз пытались ее поджечь, а огонь затухал сам собою. И отчего-то пахнет там глиной влажной, неживой землею…

Александра проплакала весь день, у нее были страшные воспаленные глаза пораженного горем человека.

– Не надо, прошу… — Акилина встала на пороге часовни, неловко преграждая путь. — Никому не надо… Даже Вам. Проститься дайте.

Она никого не могла подпустить сейчас, никому не могла отдать ни мгновения последней, прощальной ночи. Если бы сумела его живого так вот оградить, заслонить собою от злобы… Любовь ее, жизнь ее, его многие отнимали, в последние дни она всё просила остаться, не видеться ни с кем вовсе, а то и убежать вместе отшельниками в лесную глушь, то была не ревность, а материнский инстинкт — защитить, уберечь… Мир подлый отнимал ее любовь и отнял теперь вот насовсем…

Но сейчас бросилась к Государыне, как к матери, чувствуя в ней родную и сострадающую душу, и повторяла с плачем, как будто кто-то мог знать ответ:

– Почему так, почему смерть сильней оказалась…

– Девочка моя бедная… — Александра жалела ее, как жалела своих дочерей. — Поверь мне, смерть не навеки… Вы встретитесь, когда эта жизнь закончится, вы отыщете друг друга и будете вместе навечно. Бывает любовь, которая сильнее смерти… Любовь настоящая в бессмертие ведет нас.

Невыносимо долгой была эта ночь — и непоправимо быстро прошла. Утром Государыня пришла с двоими офицерами, похороны были почти тайные, чтобы не поднимать в народе ненужной смуты… Тяжело выходя из церкви, Калинушка пошатнулась, платок у нее сполз и на плечи упала совершенно седая коса — за одну эту ночь побелевшая. Столкнувшийся с нею офицер отшатнулся.

В пустых комнатах зыбким эхом отзывалось каждое слово. И от пустоты этой, от тягостного вида разоренного очага сердце переполнялось тоской и болью. Пусть это была и не самая большая утрата. Жаркий ветер залетел в открытое окно, поиграл в углу какой-то оброненной бечевкой, принес запах теплой прощальной листвы из Царскосельского парка.

— Лучше бы скорей ехать, — говорила Александра. — Ожидание больше изматывает.

Слезы подступали к глазам, но сдерживалась, стыдилась их, как недозволенной слабости. Признаться, она не плакала при людях с того дня, как осиротела.

Старшие в тот день как-то избегали девочки, не зная, как говорить с нею, и шестилетняя Алиса, не увидев мамы в комнате, где она болела, принялась сама искать ее. Она обежала старый сад, выбегала даже на дорогу и смотрела вдаль, пришла на кухню и начала спрашивать кухарку, но старая женщина ничего не ответила. А потом маленькая принцесса зашла в гулкую прохладу гостиной и увидела гроб. И солнце померкло.

В тот же день строгая царственная grandmamma объяснила ей, что будущей королеве негоже плакать прилюдно, что бы ни было.

А теперь Аликс постигала эту науку сама. Лучше не показывать слез своих тем, кто нуждается в твоей поддержке и заботе, кто ждет от тебя силы и утешенья, а не слабости.

На пруду искрилась рябь. Белые лебеди подплывали совсем близко к берегу. Анастасия крошила хлеб и бросала птицам. Мария сидела рядом с сестрой, зябко сжавшись, будто ее знобило от озерной сырой прохлады. В воздухе тучей стояла мошкара. Заходящее солнце краешком уже зачерпнуло озеро, кажущееся теперь черным. И вместе с солнцем умирало их последнее царскосельское лето.