Чтение онлайн

Незваной она пришла. Долго медлила около двери. А Ярослав будто бы и не удивился ее появлению.

– Привет, — обнял ее робко, едва касаясь. И спохватился: — Слушай, не надо. Не приезжай больше.

Вера не находила что сказать, не могла поднять глаз, полных темной боли.

– Уходи, я сказал. — Как хлестнул наотмашь. Девочка знала, что ему так же больно, как и ей.

Его квартира казалась нежилой. Мертвый дом, страшный. Это жилище, затаившись недобрым соглядатаем, караулило их.

Вера бросилась к Ярославу, но тут же и замерла. В его глазах, смолоду голубых, выцветших, как бывает небо поздней осенью, была только усталость. Нечеловеческая, свинцовая усталость, равнозначная отказу от жизни.

– Уходи.

Вера плохо помнила, как добралась домой. Мечтала лечь где-нибудь в углу, как больная собака, и тихо умереть.

Выйдя к колодцу, Вера напряглась, встревожилась и не сразу поняла, отчего. Земля была теплая, даже сквозь подошвы обуви. И дрожала изнутри, как дрожит беззащитное испуганное животное. Тут же запах дыма обжег горло.

Девушка распахнула вторую калитку и выбежала к лесу. Корабельные сосны в беззвучной мольбе тянулись к небу, где бродили мутные рваные тучи. Из глубины леса шло потрескивание и жар. Вера чуяла, как стонет великан лес и в нем каждая травинка своим голосом плачет.

Метнулась к колодцу, обернулась и застыла от бессилия — много ли ведром потушишь.

Вера увидела огонь, он вырвался из чащи взъяренным рыжим столпом, раскатился искрами. Деревья молча кричали.

Ее хлестнуло безумное желание — побежать, броситься под те сосны. Изойти пламенем. Представила, как яркие огненные языки охватят тонкие руки, точно ветви, как взметнутся над головой. И в кипящем котле сумасшедшей боли забудется другая боль, душевная. А потом наступит покой.

Во дворе спорыш жалостно приникал к ее ногам, точно просил остановиться. Вера сообразила: достаточно теперь порыва ветра — и всё вспыхнет, как факел: и хрупкий деревянный домик, и она сама.

– Ну и гори всё! — крикнула в беснующийся огонь. — Гори, раз тебе не нужно.

Вокруг клубился и извивался дым.

Небо прорвалось дождем, шумным, безудержным, запыхавшимся: он бежал, сбиваясь, этот запоздалый дождь, и все-таки успел спасти дом и девочку.

Надо было заново привыкать жить. И Вера привыкала. Днем разносила чужие письма на деревенской почте, а ночами, уже по-зимнему долгими, погибала в омуте безысходного одиночества.

У нее появилась игра. Приглядела один дом на дальней улице — домик как домик, кирпичный, с большими окнами и высоким крыльцом. Письма туда не ходили. По вечерам окна светились теплым зовущим светом, иногда мелькал голубоватый отблеск телевизора. В чужие окна Вера смотрела с бесприютной щемящей тоской — сколько себя помнила. А про этот дом зачем-то представила, что там жил бы Ярослав. Да, пусть бы он жил не с нею, но так от нее близко. Она украдкой ходила бы и смотрела на его окна, не гаснущие почти до рассвета. А к нему наверняка бы пришли красивые светлые стихи, а он и не знал — откуда.

Так и тянуло ее к этому дому, хоть и понимала, конечно, что это не вправду.

Решилась выйти в обожженный лес. Уцелели крайние деревья и пребольшой муравейник у тропы. А дальше лежала черная земля, ощерившаяся кое-где сухим ежиком сгоревшей травы. Жуткие скелеты деревьев, поваленные черные стволы. Вера побежала туда, где рос шиповник, молясь, чтобы огонь обошел его. На краю поляны обелиском беды застыл обугленный куст.

К вечеру девушка вернулась на поляну и принялась подкапывать несчастный шиповник, инстинктивно надеясь, что сумеет выходить. Твердая земля не поддавалась, глаза слезились от поднявшейся копоти. А дикий искалеченный шиповник цеплялся корнями за пепелище, почерневшими колючками отчаянно рвал Верины руки.

Уносила шиповник в свой двор, не замечая, что вся исцарапана, исхлестана им. Только бы выжил, проснулся по весне.

По календарю месяц прошел с их расставания.

Вера услышала на околице знакомую песню, только голос был чужой и немножко фальшивый, не грубой фальшью, а как-то по детски путающий ноты. «Я схожу с ума» — решила она, но не испугалась, покорно приняла эту возможность. Иногда сумасшедшим легче — они живут в счастливом мире, который сами себе придумали.

Вера обернулась, не чувствуя, что по лицу бегут теплые слезы, но увидела только какого-то пришлого старика. Тот смотрел на нее прямо и пристально.

– Откуда вы знаете эту песню?

– Я много знаю, — странно усмехнулся старец. — Вы молодые, у вас еще есть время и пожить, и узнать. И исправить, где оступились. А мое время почти всё уже прожито, вот и знаю, — в голосе старика не было грусти, и безо всякого перехода он добавил: — Помоги мне, деточка.

– Что? А… — Вера достала из сумочки деньги. — Извините уж, тут немного…

– Спасибо, дочка. Дай Бог, чтобы всё у тебя исправилось и сбылось. Езжай.

– Куда? — ошеломленно переспросила Вера. Старик укоризненно покачал головой.

– Тебе самой лучше знать, где тебя ждут.

…Москва, точно шлюха, еще больше понаглела и подурнела с той поры, как Вера видела ее в прошлый раз. Раскрашенная, стареющая, усталая шлюха. А ведь когда-то и она была боярыней — горькая, странная мысль.

Приехав в сумерки, девушка обошла дом и нашла окна Ярослава. В его комнате горела свеча зыбким тревожным огоньком. Таким неприкаянным смотрелось это окно среди чужих, ярких и уютных. Она вернулась к двери подъезда и поднялась по ступенькам.

– Ругаться будешь, что я приехала…

– Буду, — Ярослав взял ее ладони, притянул к себе. — Зайди.

Тихонько закрыл за нею двери. Света в прихожей не было.

– Ну, расскажи, как ты жила всё это время… Без меня.

О чем рассказывать? О том, как она не могла ходить в сумерках, а потом уже и белым днем — мучительно обознавалась, видела его чуть не в каждом прохожем? О том, как мечтала сгореть в лесном пожаре? Обо всех ночах, слившихся для нее в одну, ледяную, черную, как прорва, пустую?..