Чтение онлайн

Лесков - писатель не антинигилистического направ­ления. Просто по честности, по боязни ужаса нигилизма он заговорил об этом. Террор, начавшийся с появления нигилизма, продолжается до наших дней - нет высшего судии, все дозволено. Нигилизм говорит: «Убий!» Хрис­тианство: «Не убий». Чтобы был порядок, надо убивать, нарушать закон Божий - на этом держится коллизия «На ножах». Как найти гармонию?

Роман написан не самостоятельно. В то время в лите­ратуре был наплыв детективов (Крестовский «Петербург­ские трущобы»). Весь этот «мусор», детективный матери­ал взяли и Лесков, и Достоевский (в «Братьях Карамазо­вых») - но у них речь идет о душе человека.

Философский склад времени определялся размеже­ванием между верой и ее отрицанием, атеизмом. Религия - камень преткновения для всех писателей. Происходит таянье веры. В произведениях того периода мы встречаем идею «и не быть Руси без боярщины», т. е. без традиции. Современники требовали ответа на этот вопрос.

У Лескова есть очень хорошее размежевание - рели­гиозные чувства и клерикальный мир. Он этого не пута­ет. Возьмем чудный рассказ «На краю света», полный ре­лигиозного скепсиса. Миссионер, образованный богослов, насаждает христианство. Это произведение, интересное во многих отношениях. Откуда у писателя были сведения о русском Севере? Он никогда ведь там не был. Но худож­ник может воспроизвести тот мир, который ему нужен. Сама идея очень интересна (всякое произведение поража­ет своим идейным смыслом, а форма не что иное, как вы­ражение идеи): просвещать дикарей. Епископ едет в глушь, в далекие края, на север, на собаках, на санках. Епископ просвещенный, он окончил Академию. Между прочим, из Академии можно было поступить на 2-й курс Университета, выпускники знали два иностранных язы­ка (не считая древних), играли на музыкальных инстру­ментах, занимались сочинительством, владели всеми формами слова. Академическое образование было капи­тальным... Герой рассказа в 40-45 лет воображает, что он апостол, и уверен, что может обратить язычников в истин­ную веру, а в действительности он встречает дикарей, ко­торые нравственно выше его. Мир этих дикарей более тон­кий и гуманный. Дело не в том, какой ты веры, а кто ты по сути своей. Так, епископ садится к погонщику, кото­рый крещен, а его сопровождающий - к язычнику. И во время бурана крещеный бросает свою «поклажу», то есть человека, и убегает на оставшейся в живых собаке. Языч­ник же довозит своего пассажира до места. Обморожен­ного миссионера находит его сопровождающий и приво­зит в чум, где якуты стараются ему помочь, чем можно. И когда они понимают, что сделать ничего нельзя, шаман­ка танцует около мертвеца, отдавая ему последний танец смерти.

Тема века - вера и безверие - присутствует во мно­гих произведениях Лескова. Он считает, что если у чело­века нет идеала, того чувства, которое живет внутри него, то этого человека всегда ждет трагический конец. Безве­рие, нигилизм для писателя - это примитивизм, отрица­ние всего сущего. У него нет таких героев, как Иван Кара­мазов, Раскольников, которые пытаются внести коррек­тивы в промысел Божий. Он любит изображать дурачков, людей немного с придурью (Голован, Ахилла). У него нет героев, которые хотят заново решить вопрос: «убий - не убий». Вся история человечества построена на убийстве. Вот он - человек, царь природы!.. У Лескова - не царь.

Достоевский считал, что важнее всего диалектика, борьба двух начал - атеизма и веры. Об этом все его рома­ны. Писатель анализирует нигилизм, а не высмеивает. Его идея о том, что человек, победив страх смерти, становит­ся бессмертен, взята у нигилистов. Что же останется по­сле смерти? «Лопух»? Он берет такую тонкую материю, как совесть. Особенно хорошо это показано в образе Смер- дякова. Тот мечтает о французской революции, где «дес­потизм рождает свободу». Он убивает, не зная, что за этой чертой. Неужели пустота? Нет - совесть, муки совести. Достоевский не смог завершить свою систему. Пока он был художником, все получалось. А когда стал писать о золо­том веке, началась фантасмагория.

У Лескова есть своя вера. Вера - это то, что дано всем, но она не подлежит всенародному обсуждению, она не для показа. Вера принадлежит самому человеку. П. Флорен­ский в заметке о Лескове (по поводу рассказа «На краю света») говорил, что этот писатель лучше всех передал чув­ство веры «за пазухой».

Многим писателям вера была дорога по воспомина­ниям детства. Лесков не исключение. В детстве бабушка таскала его по монастырям на богомолье. У писателя час­то можно встретить картины монастыря. Это большая часть русской жизни. Лесков напитан этой русской поч­вой. В рассказе «Овцебык» он описывает свои детские впе­чатления: его бабушка знала много монастырей, монастыр­ских легенд, истории икон, чудотворения. В монасты­рях ее тоже знали и всегда ждали. Он был ее адъютантом с детского возраста. Поездка по монастырям имела для него много привлекательного. Мальчик очень любил по­слушников. Этот народ веселый, шаловливый, отважный, «...и все тогда было такое милое, веселое, а теперь <...> нет беззаботного детства, нет теплой животворящей веры во многое, во что так сладко и так уповательно верилось»

Он оставляет для себя какой-то уголок воспоминаний, где не иронизирует. Но всеразрушающий дух сомнения на­столько силен в его творчестве, что позднее Лесков стал аналитиком. Предмет веры делается для него предметом анатомии. Но аналитические идеи разбивались о детскую веру. В поисках ответа на волнующие его вопросы Лесков обращался к Толстому - мудрецу и патриарху литерату­ры и всего русского движения. «Почуяв его силу, я бро­сил свою плошку и пошел за его фонарем», но ответа, удов­летворяющего его, не нашел. Здесь писателя ждало боль­шое разочарование.

Роман «Островитяне» (1866) не похож на произве­дения, которые Лесков писал ранее. «Островитяне» напи­саны в манере петербургского очерка, который писатель, вообще-то говоря, не очень жаловал. Но потом мы увидим, что вторая половина творчества Лескова очень часто при­вержена именно к этому жанру, к этой манере, к этому пейзажу, к этой «сумрачной России».

Это совершено особый тип романа, написанный Лесковым словно в полемике с Достоевским. Вообще Лес­ков как писатель очень интересен в том смысле, что он постоянно вступает в полемику с корифеями русской ли­тературы. Тогда они еще не были корифеями, но, во вся­ком случае, им принадлежала ведущая роль в русской литературе - Достоевский, Л. Толстой, Тургенев, Остров­ский. Когда читаешь Лескова, то невольно возникает параллель с теми художниками, которых я назвал, и ты задаешь себе вопрос: зачем это нужно было писателю? Обычно каждый писатель идет своим путем, пишет в сво­ем стиле, своей манере. А Лесков очень часто изменяет этому принципу. Вместо того чтобы развивать свой стиль, свою манеру, он ориентируется на других писателей. Я делаю большую ошибку, употребляя слово «ориентиру­ется» - потому что он соперничает. Он спорит, словно го­воря: «И у меня так получится, даже лучше». Эта манера полемиста в полном смысле слова, потому что каждый его роман - это полемика. Не только идейная, но прежде все­го художественная.

Интересно, что Достоевский - первый, кто обратил внимание на Лескова, или Стебницкого, и считал, что к этому писателю надо присмотреться. Достоевский и кри­тиковал Лескова, и считал его большим писателем, много у него брал. Он находил у него какие-то созвучия со своим творчеством, со своими воззрениями - воззрениями чис­то художественными, не политическими, не философски­ми, а художественными. Это особые воззрения, они авто­номны, т. е. они присущи ему, ему одному. Только такой писатель может называться художником. Он видит мир по-своему, и его видение не совпадает с мировоззрением других писателей. Лесков именно такой писатель. Но он словно нарочно вклинивается в русскую классическую литературу, доказывая, что может творить в манере дру­гих художников. Ему подвластна особая манера, но он будет писать так, как ему нужно. «Островитяне» - роман, где Лесков, как я сказал, соперничает с Достоевским. Но таланты этих художников совершенно особые, резко от­личающиеся друг от друга. И конечно, здесь выигрыша нет ни у того, ни у другого писателя. Лесков хотел разре­шить по-своему проблемы, которые он наметил в своем романе. И он их разрешил.

Это решение иногда кажется совершенно неожидан­ным. Фигура Истомина, художника, который пользуется успехом у всех, и в большей степени у женщин и девушек, это фигура своего рода романтическая. Но она в такой же степени и трагическая, в такой же степени безысходная и в такой же степени, не удивляйтесь, если я скажу, ненуж­ная, ненужная в действительности. Нет ничего удивитель­ного в том, что в конце романа он исчезает, совершенно безосновательно. Куда? Что с ним случилось? Лесков не желает об этом писать: рассказчик не будет об этом вспо­минать. То, что было, прошло бесследно, не оставив по себе никакого воспоминания, кроме горьких замет. Так пост­роил Лесков этот роман. Истомин приносит только разру­шение, страдания. И сам пользуется тем, что он кумир, что он может заставить людей страдать и плакать, хотя это ему не доставляет большого удовольствия. За это он горько расплачивается. Его расплата в исчезновении, он просто не нужен.

Это очень интересная тема у художника: есть герой, или псевдогерой, или антигерой, который проходит через художественное произведение и несет с собой какие-то мысли, какие-то идеи, какие-то ситуации - все то, что является воскрешением, воссозданием жизни. Жизнь од­ного человека (кто бы он ни был: великий гений, полково­дец, нищий - все равно) - это есть жизнь человека. Эта человеческая жизнь есть единственный предмет писатель­ского искусства. Вот почему Достоевский так высоко це­нил эту мысль, что в искусстве, в истории, везде есть толь­ко одна тема - тема человека, а если эта тема ущербна, пуста, то нечего здесь и стараться, нечего здесь и говорить, потому что главное уходит из поля зрения, главное не име­ет под собой уже никакого основания.

Вспомните, как развивается этот роман: сначала мы видим полное благополучие мещанской семьи Норк. По­том благополучие несколько колеблется смертью главы дома. Но и после этого все настолько хорошо налажено, все так устойчиво, Софья Карловна настолько хорошая хозяйка, я бы сказал, прекрасный администратор, что все продолжается так, как было при старом хозяине. И глав­ная тема, тема человека, распространяется в детях. Роман «Островитяне» также мог быть назван «Три сестры», по­тому что в этом произведении речь идет о судьбах сестер Норк. Три ребенка, три сестры - Берта, Ида и Маня - де­лаются в полном смысле слова героинями этого романа. Судьбы сестер интересны, по-своему оригинальны, по- своему драматичны. Они из одной семьи, но у них совер­шенно разные характеры.