Твоя чужая жизнь
Шрифт:
«Не надо мстить… я не… не хотела…» — мысленно произнесла Юля, и прозвучала фраза как-то подавленно, испуганно.
— Наш смертничек в сознание приходит. Это обнадёживает, — женский голос извне.
— Ладно. Я доплачу, пришлёте счет. А как она?
«Я тут!» — пыталась выкрикнуть Юля, но не чувствовала своего тела.
— Уже перевезли из операционной в соседнюю палату, — ответил женский голос извне.
«Как в соседнюю? А кто орёт?» — тот же мужской голос в голове.
«Папочкаааа! Я тут! Я схожу с ума! Помогиии!» — услышав его слова, запаниковала девушка.
Пронизывающая всё тело волна боли заставила забыть обо всём.
— Дайте дополнительную анестезию… и…
Туман.
Моменты осознания окружающего и вновь провалы в небытие. Операционная, врачи, сестры, запахи медикаментов. Вновь тишина. Какой-то мужчина держит за руку и что-то говорит о том, что всё будет хорошо, и на заднем фоне всё тот же срывающийся на крик женский голосок — «папааа!»
«Я брежу…»
«Уйдииии!» — в голоске прорезаются испуганные, истеричные нотки.
«Это ты мой бред, вот и уходи. Докатился, с собственным бредом разговариваю…»
— Личико мы подправили. Сотрясение у неё. Возможны некоторые отклонения в психике… но это, увы, не по нашей части. Рекомендовал бы обратиться к врачу в городе. Нога — ушиб и несущественное повреждение мягких тканей. С ребром сложнее, но если держать её в покое, то вскоре ваша девочка будет как новенькая.
— Мне новенькая не нужна, меня и старенькая устраивала, — в интонациях мужчины слышался металл. — Вообще не понимаю, зачем было увозить её в такую даль! Я, конечно, ничего не имею против вашей клиники и специалистов… но добираться сюда…
— Станислав Витальевич, вы не беспокойтесь, всё будет хорошо. Скоро вы сможете забрать её. Вот, правда, ребёночка…
— Вы о чём?
— Беременна она была. И потеряла… — робко добавил женский голос.
— Ну, это дело наживное. И ведь не заикнулась даже.
«А я-то как? Всё о ней и о ней! Я что, не человек?»
Тишина, лишь медсестра тихонько позвякивает инструментом.
«Ребёнок? Потеряла? Он мне не простииииит!» — истошный визг заполонил всё, заглушил все звуки.
«Не ори! Только голову отпустило немного…» — несколько грубовато, стараясь морально подавить невидимую гостью, подумал Коля.
«А ты вообще уйди!» — взвизгнул голосок в голове.
«Кто бы говорил?»
— Посещение на сегодня окончено. Ей нужен покой.
— Приеду через неделю. Далеко вы забрались. Если что-то изменится, или надо что будет, звоните в любое время суток.
«Да вы что, озверели все? Со мной-то что?» — искренне негодовал молодой человек, но никому не было дела до его мыслей. Никому… кроме этого голоса:
«Вот сам и не ори, коль голову бережёшь…»
«Но я хочу знать…» — растерянно произнёс он, осознавая, что в очередной раз не промолвил и звука, лишь мысли.
«Пора бы понять — нас не слышат!»
«Ты же слышишь?»
«Я да… но вслух ничего сказать не могу…»
«И…»
— Я… — вырвалось наружу.
«Могу!» — ликование накатило волной, придав сил. — «Я могу говорить!»
— Что со мной? — превозмогая накатывающую волнами тянущую боль в районе виска, прошептал Коля и, услышав свой голос, онемел. — Что… что с моим голосом?
— Рано тебе ещё говорить, красавица. Швы разойдутся, не дай бог, потом никаким лазером лицо не подправят.
— Красавица? Обкурились, что ли?
— Успокойся, девочка. Всё хорошо… сейчас укольчик, и уснёшь… тебе отдыхать надо.
Потянулась бесконечная череда бредовых дней. Коля то просыпался, то вновь отключался. Голос свой страшно было слышать — тонкий, девчачий. Руки, ноги зафиксированы. И ощущения странные в организме, да ещё и женский, полный обиды голос в голове спросил:
«Почему ты можешь говорить?»
«Это пищание ты называешь — говорить? Меня, случаем, не кастрировали? Я там ничего не чувствую…»
«Это обычный мой голос», — в интонации невидимой собеседницы послышалась обида. — «Но почему я не могу говорить, а ты можешь?»
«Не знаю. И мне это не нравится».
«…как же мне плохо…» — череда причитаний не прекращалась, и не слышать их было невозможно. Мысленно взвыв, Коля огрызнулся:
«А мне типа хорошо…»
«Почему папа не приходит? Неужели так зол?» — продолжил голосок.
«Потому что он уже лет пять как умер…» — жёстко отрезал парень, в надежде на покой.
«Нет! Это неправда!»
«Правда. Суровая, но правда. Умер. Сгнил в земле. Стал кормом для червей!» — мысли лились рекой, но женский истошный вопль заглушил всё:
«Нет! Нет… только не это…»
Тишина.
«Я так давно в отключке?» — в голоске послышался испуг.
«Не думаю. Кажется, это ты сбила меня пару дней, может, неделю назад…»
«Я? Да, я кого-то сбила. Но почему… почему нас не слышат?»
«Не знаю…»
Юле удалось открыть глаза. Просторная палата с натяжными потолками, выдержанная в бежевых тонах. Неподалёку в кресле дремлет немолодая женщина в зелёном халате. За её спиной огромное панорамное окно во всю стену. Меж раздвинутых штор виден кусок вечернего неба и верхушки деревьев.
— Пить… — попытка встать. — Что у меня со связками? Почему я начала басить?
— Вот, попей, — встрепенулась сиделка, протягивая стаканчик из тонкого стекла. — А со связками, слава богу, у тебя, голубчик, всё в порядке.
Взгляд падает на свою руку, и она… вроде обычная… резко разжимается. Стакан со звоном летит на пол, позвякивая осколками по кафелю.
— Осторожнее надо… эх… сейчас уберу… — вздыхает сиделка.
«Что это?» — испуганный женский вопль в голове.
«Вот мне тоже уже интересно, что это? Тело моё, а я пальцем пошевелить не могу…»
«Как это?»
«В голове постоянно бабские вопли…»
«Не бабские! А женские!»
«Да веришь? Мне как-то глубоко насрать!»