Чтение онлайн

А вот у Романа-степняка таких злых шуток мы никогда себе не позволяли. В хату его каждый раз входим взволнованные, с особенным трепетом, входим, как в маленький заповедник красоты: изо всех хат хуторских эта для нас самая красивая, в ней, благодаря Надьке, все так и цветет!

Говорят, Надькина мать была отличной ткачихой и вышивальщицей, искусство это и Надька еще сызмальства переняла, и все эти цветы, соловьи да калина на рушниках - как раз ее, Надькина, работа. Летом, приходя к колодцу, не раз, бывало, застаем ее за вышиванием. Сидит под вишней в тени, склонившись над куском полотна, иголка так и сверкает - быстро, ловко! А если заметит паше любопытство, то и нам покажет, что там у нее получается, какого цвета нитяные узоры она сейчас кладет на свое белое, тонкое, неизвестно для кого вышиваемое полотно.

– Это уж для Настусиных женихов,- пошутит иногда.- Чтоб было чем будущей невесте суженого перевязать... Рушником, говорят, свое счастье возле себя вернее Удержать.

И объяснит нам, что вышитый рушник- это же не для будней, не для того, чтобы им вытираться после умывания, а чтоб в день светлый, свадебный, с милым на рушпичок встать, как поется в песне... Или сватов перевязать, под свадебный каравай постлать... Всему свое место, скажем, вот такой рутник, где вышиты синие цветы да красные птицы, полагается давать только своему любимому - в знак верности и памяти от девушки или жены... "А если ни девушка, ни вдова?"- так и подмывало спросить, однако смущение какое-то останавливало. До сих пор оставалось желание: узнать бы, для кого она все-таки вышивала, Надька Винниковна? Кого-то конкретного имела в виду или старалась просто для неизвестного, являвшегося из мечты? Никогда мы у/к этого не отгадаем, а вот хата ее, и зимой цветущая красками, гроздьями калины да похожими на петухов жар-птицами, она и сейчас перед нами незабываемое Надькино творение... Забавами кое-кто счи тал, а теперь нам понятно, что был у нашей Винниковны врожденный художественный вкус, а к тому же был еще и талант, благодаря чему в хате все цветом и формой сочеталось на редкость гармонично, жило действительно по законам красоты. Ничего кричащего или раздражающего, все только успокаивало, даже яркостью тешило взор, дышало согласием. Вещи житейские, повседневного употребления, но как они выдавали характер хозяйки, стремление собственным творчеством украсить свою простую трудовую жизнь: ларь цветет расписной, весь в яблоках с листьями, и даже когда Надька откроет сундук, доставая нам гостин цы, обратная сторона поднятой крышки тоже ярко вспыхнет снопом роскошных синих и красных цветов да еще огромной кистью винограда, хотя он у нас и не водится, наших зим не выдерживает; цветы-узоры с Надькиного ларя так и перекликаются с петухами на белом дымоходе, и с вышивкой чудесного рушника над портретом Тараса Шевченко в шапке, и с расписными горлачами, которые, подбоченясь, как парубки, выстроились на полке; не обост дена вниманием даже старая скамья она застлана тка ным столешником от порога вдоль стены до самого покутья ', где сено, по обычаю, в канун рождества лежит, зеленое, душистое, на него как раз ставят кутью... А с покутья, из-за лампады, поглядывает на нас образ знакомой женщины, которую можно было увидеть почти в каждой терновщанской хате, как, впрочем, и по всем нашим селам,- это образ Козельской богоматери, о ней даже детям было известно, что когда-то она обновилась у колодезя за чумацкой корчмой в Козельске, и вскоре вблизи этого места на взгорье вырос женский монастырь, куда и наши слободские ходили на богомолье, а некоторые все лето там и работали на монастырских буряках, удивляясь, как этот шелудивый, вечно пылью окутанный, со скотными ярмарками и опухшими от пьянок прасолами Козельск да имеет такую сланную богоматерь, молодую, печальную, по-степному смуглолицую, чем-то похожую на наших степных матерей.

Там пречиста

Ри.411 прала...

Во время нашего посыпания Надькина малышка, забравшаяся на печь, диковато выглядывая из-за дымохода, заслоняется ладошками с притворным страхом, хотя на самом деле девчурке приятно, когда мы прыснем-рассыплем по светелке жито-пшеницу да всякую пашницу, во взгляде Настуси, на этот раз совсем не сердитом, мы улавливаем явное одобрение и вроде даже признательность, девчонка должным образом оценивает наш приход - ведь какие герои, не побоялись ночи, мороза, пришли, чтобы песней-здравицей наполнить хату... Ой, радуйся, земля, мир новый родился!..' Молодая мать, стоя у лежанки, под водопадом нашего жита-ишеницы тоже весело щурится и поглядывает на свою любимицу со счастливой улыбкой: видишь, Настенька, все же дождались посыпальщиков!..

А от окна хозяин приветливым глазом меряет нас, угадывая, наверно, где чей сын и кто считается старшим в этой ватаге, сбившейся вокруг звезды. Вишь, какие щедрые: пусть будет и в каморе, и в загоне!.. Среди ведущих, самых голосистых и самых обтрепанных, разумеется, нетрудно узнать сразу нескольких Заболотных.

Пока мы посыпаем, сеом-веом да выкрикиваем свою щедровницкую хвалу этой хате и семейству ее, с покутья, из-под рушника, неотрывно смотрит на нас и хорошо знакомая, на доске нарисованная пречистая мать с младенцем, смотрит пристально и благожелательно, словно оценивает наше отчаянное усердие и нашу почтительность, потому что посыпали здесь только житом-пшеницей, а главное - от души, полными горстями; этот ее доброжелательный иконный взгляд из-под рушпика ощущаем и после, когда, откричавшись и ожидая подарков, еще какое-то время топчемся у порога морозной, весело взбудораженной гурьбою, а женщина с нимбом вокруг головы по-матерински оглядывает каждого из нас. Поскольку же мы пожелании хозяевам навыкрикивали наилучших, и чтобы здоровы все были, и чтобы родило им в поле и в саду, и пасека пчелами чтобы плодилась и модами полнилась, то и подношения нам тоже из всего похода будут здесь самые щедрые: Надька яблок душистых да грецких орехов вынесет на блюде из чулана, а хозяин, отлучившись на минутку, тоже вернется в хату с дарами, внесет полную миску сотов, нарезанных ломтиками, из которых мед так и каплет... С тем медом на губах мы и выберемся в степь, в голубые снега!..

Однако сперва побудем здесь, согреемся, как советует Надька. Теплом от печи веет. Часы с гирей тикают па стене.

– Что же, хлопцы. Новый год на порог - вырос день на заячий скок,говорит хозяин ободряюще,- Спасибо, что не забыли нашей хаты...

– Мы и в будущем году придем!

Приходите, не забывайте...

По всему видно, что семья ждала щедровальников, и если бы мы не пробились сегодня, утопая в снегах, не защедровали этим трем душам вот здесь на рассвете, то, наверное, паше отсутствие, наша неявка в их степном безлюдье была бы воспринята как недобрый знак. А теперь и они рады, что их не забыли, и мы тоже оставляем Романову хату довольные, выходим в поле счастливо возбужденной ватагой, нам приятно жаться плечом к плечу вокруг своей склеенной из цветной бумаги звезды, которая от пристроенного внутри огарка вся, как цветок, налита светом, не гаснущим и на ветру. Как эта бумажная звезда светом, души наши полнятся тоже чем-то радостным, прекрасным, и вот опять мы так, плечом к плечу, как братья, дальше пыряем в снега, в синий рассвет нашей без края синеющей степи.

– Видимо, это были последние на свете щедровальники,- говорит Заболотный,- да и пастушата, должно быть, последние... По воле судьбы именно нам выпало завершать целую эпоху в тех степях терновщанских, в летах замедленных скоростей. Никогда больше этого планете не знать... Стайка мальчишек плутает в снегах, светящуюся звезду несут над собою, радость людям разносят... Ушли и не вернутся...

– Жалеешь?

– Дело не в этом... Кому-кому, а пасленовым детям порядком известно, как там в будни бывало. Постоянное унижение нуждой, сапоги одни на троих, а зимы долгие, морозы лютые, некоторые грамотеи и школу вынуждены бросать, отбывать длительное заключение на печи В хате сырость, плесень, воздух спертый - тоже не лучше смога...

А летом свое: стерни пред тобой как железные, ноги непрерывно кровоточат... Но не унывали же, правда? Придет весна, ласковым, зефирным воздухом опахнет тебя: живи!

расти! Поэзия детства, она ведь была, утренний мир сверкал обильными росами, полный свежести, звонкости, залитый нежны?.! светом зари... Или те же зимние наши походы, ребячьи странствия со звездой по хуторам, они ведь отвагой, пожалуй, равнялись экспедициям мореплавателей, отправлявшихся на своих парусах в неизвестность...

Боязно, конечно, очутиться ночью в степи, где можно заблудиться, где только и слышен издали лай свирепых хуторских собак, однако - вперед, вперед!.. Но зато уж и вознаграждение достанется: какой душевной теплотой одаривают эту весело горланящую от порога ораву, все в хате и впрямь осчастливлены нашим житом-пшеницей, безудержной щедростью наших детских открытых душ... Поздравили, нащедровали людям наилучшей доли - отчего бы и не состояться ей? Кто же думал тогда, что все так круто повернется...

Я знаю это он о дальнейшей судьбе тех людей, и ныне для нас не исчезнувших. Об одной из тех беспощадностей, которые и детей не минуют, оставляя метины в душе па всю жизнь.

– Однако же крепкое это зелье,- вздыхает Заболотный после паузы.

Не зельем бы я это назвал,- отвечаю ему.

О чем это вы?- поглядывает Лида на нас расте рянно, точно спросонок.

– Да все о том же... Об одной такой штуковине, которую теперь не все и признают,- задумчиво роняет Заболотный.- Голосом совести, Лида, это называлось когда-то.

– Феномен, свойственный только человеку, и то далеко не каждому,подключился я.- Речь, Лида, о совести...

И вновь слышит девчонка, как двое взрослых толкуют что-то на эту тему. Что ость вещи, от которых не уйти. Что совесть человеческую тоже, оказывается, подобно улью, можно растревожить. Года проходят, все вроде ничего, что было - быльем поросло, и вдруг... Лида заинтригованно поглядывает на нас - то па меня, то па Заболотного, словно, озабоченная нашими недомолвками, решила во что бы то ни стало добиться ясности.

– Совесть... зелье... А при чем здесь вы?

– При том, Лида,- отвечает Заболотный,- что наименьшая оплошка в жизни нс проходит бесследно, рано или поздно, а человеку она отзовется. Через астрономические временные расстояния, где-нибудь на краю света, на каком-нибудь, скажем, хайвсе, а вдруг нагонит давний грешок, напомнит о себе: вот и я...
– И, помолчав, как-то непривычно глухо обращается ко мне: - До сих пор меня обжигает тот Надькин вз1ляд... Помнишь, там, у сельсовета, когда она уже сидела в санях, снаряженных в дальнюю дорогу...