Твоя заря
Шрифт:
– Девушки, где здесь госпиталь?
– как-то неприятно для себя волнуясь, спросила Софийка.
– А тебе-то зачем?
– холодно отозвалась из ямы широколицая блондинка,Неможется?
Уловив холодок насмешки, Софийка невольно выпрямилась и, закипая обидой, кивнула с ревнивой гордостью в сторону саней:
– Летчика везем!
Вот тут-то мгновенно преобразились девчата. Словно ветром вынесло их из ямы, гурьбой подбежали к саням, окружили, защебетали, рассматривая неизвестного с его выставленным на обозрение планшетом, наперебой давай расскрашивать, при каких обстоятельствах это с ним случилось...
Летчик слабыми устами улыбнулся зенитчицам:
– Как да почему - об этом, сестренки, будет еще кому докладывать... А спасительницы мои - вот они, перед вами...
Старшие женщины заметно заважничали при этом, однако в разговор встревать не стали - пусть уж Софийка сама... А Софийку между тем как будто устранили. Одна из зенитчиц, маленькая бойкая толстушка, низко склоняясь над летчиком, напористо предлагала:
– Может, изволите нормочку спирту для подогрева?
Заболотный отрицательно ворохнул головой:
– Мы здесь к самограю привыкли.
– Вот как! В надежные руки, видать, попали,- засмеялись девушки, и уже блестки приветливости запрыгали в глазах, даже широколицая та блондинка, встретившая Софийку с издевкой, посмотрела теперь на незнакомку подобревшим взглядом, как будто безмолвно извинялась за свои недавние подозрения.
– А где же здесь могут быть однополчане?
– вот что прежде всего ему хотелось знать.
О части, которую летчик назвал, девушки даже не слышали, такое ведь наступление, все в движении, каждый день прямо трещит под стремительным натиском событий...
Полк не уйдет, сперва надо встать на ноги... Врачей на станции, однако, не оказалось, медсанбат их расположился где-то в Петропавловке, но туда-то не близкий свет - еще километров да километров...
Женщины переглянулись:
– Ну как, коренная?
– Двинемся, бороздинная...
И снова впряглись в свои веревки.
– Вперед на запад, на Петропавловку!
– трогая с моста, сама себе скомандовала тетка Василина, и зенитчиЦы рассмеялись, потому что Петропавловка находилась как раз на востоке.
Сани с летчиком поскрипели дальше, а вдогонку им старшая из зенитчиц еще докрикивала, объясняла доброжелательно:
– Не доезжая до села, увидите брезентовый шатер, большущий, вроде цирка... Это он и будет, медсанбат!..
Но как тут перебраться через насыпь? Живого места нет, по всему полотну встопорщились искромсанные шпалы, какая-то сатанинская здесь машина-шпалорезка прошлась, повыворачивала тяжеленные колоды, поломала их, как спички, и теперь торчат они, черные ощетинившиеся бревна, задранные над насыпью... Насыпь прямо-таки ошеломила женщин своим видом, этим вздыбившимся частоколом, ужаснула и подавила их самой бессмысленностью разрушения.
– Да это же аспиды,- приговаривала тетка Василина.- Каждую шпалу, точно ножом...
А мать Софийки, меряя глазами изуродованное полотно, сказала дочке горестно:
– Ох не скоро, доченька, по такой дороге наш отец вернется...
За будкой на переезде им все же удалось одолеть насыпь, и вскоре они выбрались опять на простор. Софийка сменила в упряжке тетку Василину, и сани заскрипели дальше. Безбрежно, тоскливо... Шли молчаливые, шаря взглядом по открытым снегам в поисках спасительного медсанбатовского шатра. Однако впереди белела голая степь. Софийка, натужась в упряжке, брала почти всю тяжесть лямки на себя,- теперь в супряге с дочкой мать и впрямь почувствовала себя свободнее. В одном месте встретились им те, что мины обезвреживают, затем набрела еще какая-то команда, кажется, похоронная, бойцы в ушанках перекинулись с женщинами словом, спросили, кого везут, и вновь снега да безлюдье, следы гусениц, закрученные лютыми виражами, брошенные орудия, мертвые танки кособочатся, а дальше чудом уцелевшие стога соломы то здесь, то там маячат среди полей у самого горизонта.
Софийку все не оставляла мысль о встрече с зенитчицами. После Узловой девушка почувствовала себя уверенней, сама не знает отчего. Может, что ошиблись в ней, не за ту сначала приняли? И сами же потом поняли, что вышло неловко, обожглись девчата, промахнулись в своих подозрениях, видно, сбивала их с толку Софийкина легкомысленная челочка, так игриво выпущенная витком-колечком из-под платка на лоб,- об этом перед зеркальцем позаботилась Софийка, отправляясь в путь... Кому не хочется быть красивой? Пусть он запомнит ее если не очень уж смазливой, то все-таки и не дурнушкой! Когда-нибудь, а вспомнит же, как свела его беда с молодой степнячкой где-то на хуторе, хоть и незавидном, обшарпанном ветрами, но с именем таким нежным, почти песенным - Синий Гай... И это колечко завитка русого ему ведь нравилось, сам Софиике об этом говорил, а зенитчиц, должно быть, как раз оно и склоняло к холоду с нею - холодок недоверия до определенного момента явно ведь ощущался... А вот когда сказала им с гневной гордостью: "Летчика везем!.." - как это их преобразило сразу! Да и саму себя Софийка в ту минуту как будто увидела в ином свете, что-то вознесло ее в собственных глазах. И вес благодаря ему. Еще острее здесь постигла, какую надежную теперь она имеет защиту в лице этого, точно самой судьбой посланного им летчика.- и защиту, и оборону от кого бы то ни было! Пусть и недвижимый пока лежит на санях в своем глиняном гипсе, который наложили ему хуторские целительницы, пусть и нелетный еще и даже неходячий этот ваш сокол, но рядом с ним все вы можете чувствовать себя в безопасности, никто вас не обидит, ничем не посмеет упрекнуть или унизить необоснованно, даже если бы кто и отыскался такой...
Теплее становилось у Софийки на душе, и еще дороже было для нее теперь то чувство, которое возникло между нею и Заболотным, чувство такое волнующее, стыдливое и потаенное, что о нем никому и не догадаться, знают об этом только двое, он и она.
Оглядываясь изредка, видела на санях надежно закутанного дорогого ей человека, все время скользящего глазами по небу, по тому самому синему, просторному, что когда-то было ему раем, а потом так безжалостно бросило в осенние кураи, где он и кровью бы истек, если бы не подобрала его глазастая синегайская детвора.
Хоть и продвигались по заснеженному полю напрямик, однако не заблудились со своим летчиком среди снегов, не прошли мимо Петропавловки, к тому же и прибыли как раз вовремя. Медсанбат уже свертывал свои палатки, собирался перекочевывать дальше вслед за фронтом,- им просто посчастливилось, что успели застать лекарей на месте. Приняли от них Заболотного в жарко натопленном помещении школы, где валом навалено было раненых, назначенных к эвакуации в тыл.
Врачи, принимая летчика, с первого беглого осмотра оценили, что уход за ним был безукоризненным, а увидев их глиняный гипс, старший из хирургов даже улыбнулся, сказав, что это находчиво, остроумно, следовало бы выписать патент на такое нововведение.
Летчик, улучив момент, подозвал главного хирурга и что-то полушепотом объяснил ему, а когда пришла пора прощаться, обратился к своим спасительницам необычно серьезным тоном, без тени иронии:
– Документ надлежащий вам сейчас выдадут, возьмите, не стесняйтесь, жизнью ведь рисковали...
Софийкина мать поблагодарила, а летчику сказала:
– Не забудь же нас.
– Я вас не забуду,- пообещал он.- И вы меня запомните: Заболотныи Кирилл Петрович, гвардии истребитель, вечный должник ваш...- И раненый даже нахмурился, чтобы не выдать своего волнения.- Веселым запомните...
– Поправляйся,- сухо всхлипнула тетка Василина.
Летчик, обведя взглядом всех троих, задержался погрустневшими глазами на Софийке. Она стояла как ночь.
– Что же тебе, Софийка, оставить па память?
Девушка молчала.
– Не представляю даже,- добавил он, глядя на нее ласково.
– Карточку ту подарите,- вдруг выдохнула девушка, выпрямляясь, готовая, кажется, так и брызнуть слезами.
Имелся в виду тот групповой фотоснимок, который хранился у него в планшете под штурманской картой, уже устаревшей теперь.