Чтение онлайн

На следующий день я встретилась с Володей, рассказала о разводе и попросила заверить разрешение на выезд Андрея в Израиль. Я была абсолютно спокойна и так же спокойно предупредила: "Если ты мне не дашь разрешение, я убью тебя, Андрея и себя. Мне терять нечего". Конечно, у меня и в помине не было таких намерений, но он понял, что у меня сейчас тоже есть позиция и решил не вставать у меня на дороге. И за это - за сына - я ему благодарна.

Получив от Володи необходимую бумагу, я пришла в ОВИР подавать документы на выезд. Инспектор - та самая, что выдавала маме визу, встретила меня так, будто видит в первый раз. Глядя в анкету, она спросила меня голосом, который бывает только у инспекторов ОВИРа: "Подавали ли вы документы на выезд ранее и было ли вам в этом отказано?" "В неполном объеме", - ответила я, понимая, что отвечаю как-то невпопад, то есть то ли документы не в полном объеме, то ли отказано наполовину. "Значит, подавали", - сказала она почему-то удовлетворенно, по-своему истолковывая мой ответ. "У меня не было вызова", - уточнила я, пытаясь внести ясность. "Ваша просьба удовлетворена не была", - продолжала она, снова что-то помечая у себя в бумагах. И обратилась ко мне в полном недоумении от моей тупости: "Ну так что же вы не пишите в анкете, что вам было отказано? Так и пишите - в просьбе на выезд в государство Израиль на постоянное жительство было отказано". "Но мне не было отказано", - попыталась я сопротивляться. "Вы хотите сказать, что вам было разрешено?" "И чего я завелась?" - подумала я. Написала "Было отказано" и сдала анкету. Так я стала сразу "отказником" с четырехлетним стажем, еще за минуту до этого не подозревая о своем новом статусе.

Через несколько месяцев я узнала, что Володя женился. Чуть-чуть приукрашивая, могу сказать, что пережила это известие тяжело, но с достоинством. Анечка и папа писали мне чудные письма об Израиле и о переменных успехах в мамином состоянии. Собственно, успехом считалось, что она нормально ест и нормально спит. Андрей занимался музыкой и английским, отлично учился в школе, а я готовилась к отъезду.

Стоило мне хоть немного окунуться в эти проблемы, как я уже знала, что надо покупать, и бегала, высунув язык, собирая свой "джентельменский" набор: хохлома, самовар, льняные простыни и янтарные бусы.

Я мечтала уехать в Израиль, потому что там была моя семья, и я чувствовала себя затерянным и недостающим осколком в разбитой вазе. Если бы папа с мамой и Анечкой жили на Тайване, я бы с таким же рвением стремилась туда. Анечка и папа описывали Израиль, как сказочную страну, и я считала, что мне к тому же еще и повезло, что они живут именно там. Никаких сентиментов к Израилю у меня не было, и я с удовольствием выполняла просьбы моих знакомых, нуждающихся в "Вызове", но уезжающих в Америку. К Анечке авиапочтой шли их координаты с просьбой сделать срочно, обязательно, не откладывая. Я была поражена и, признаюсь, меня даже покоробило, когда Анечка написала мне: "Я прошу тебя не давать мне адреса людей, уезжающих не в Израиль. Высылать им "Вызов" мне неприятно". "Ну не все ли ей равно, куда они едут, - думала я с легким раздражением.
– Может, у них мама в Америке". Но скоро выкинула это из головы, хотя Анечкину просьбу выполнила.

В мае 1980 года, когда я уже совсем потеряла терпение, меня вызвали в ОВИР. Я вышла из троллейбуса на одну остановку раньше и прошлась пешком, снисходительно оглядывая прохожих и заходя в близлежащие магазины, прицениваясь к предстоящим покупкам. У меня была прекрасная "отъездная" биография - все мои близкие родственники жили в Израиле, и никто из моих знакомых /включая меня/ не сомневался в положительном решении.

В ОВИРе была очередь. На стенах - антиизраильская пропаганда. В дверях - милиционер. Меня вызвали. Инспектор очень по деловому достала какую-то бумажку и сказала обыденным тоном: "Распишитесь, что вы поставлены в известность, что в выезде на постоянное жительство в Израиль вам отказано". У меня защемило сердце. "Но почему?" - спросила я, искренне не понимая. "Здесь все написано. Отказ - в интересах Советского государства". "Но что это значит?" - спросила я, тупо уставившись в бумажку и надеясь найти там кокое-нибудь объяснение. "Вы что, русский язык не понимаете? Более ясно, чем здесь сказано, сказать уже невозможно. Что вам может быть не понятно?!" инспектор повысила голос, но не до крика, а до выведения меня из шока. У нее, видно, был огромный опыт. Я расписалась. Вышла. Приехала домой. Дома заплакала. Господи! Сколько же есть слез у человека? Раз я еще могу плакать, значит такое количество кем-то предусмотрено, рассчитано и выдано?! Но за что? За что?!

Скажите мне, зачем нужны страданья?

Где, как и кто их может отменить?

Быть может, это - Ты, Создатель мирозданья,

Решил за что-то людям отомстить?

За их грехи, за подлость и доносы,

Неверие, жестокость, суету,

А, может, горе - это наши взносы

За жизнь, за свет, любовь и красоту?

Смирилась я и много лет исправно

Оплачиваю своей жизни счет.

Но даже в этом я опять бесправна

Плачу, плачу, а счет, увы, растет.

К Тебе взываю я, Властитель мира:

В чем провинилась я перед Тобой?!

И почему судьбы жестокой лира

Играет мне всегда заупокой?

Я написала обо всем письмо в Израиль и чуть полегчало, как будто вместе с этим письмом я отправила полагающуюся им часть моего бремени. А потом стала собирать информацию. Вернее, информация стала сама поступать ко мне. Оказалось, что у всех моих знакомых или, на крайний случай, у знакомых их знакомых, кто-нибудь да сидит в отказе. Они так и говорили: "Месяц назад мой знакомый Хейфец тоже сел в отказ". Мне это выражение напоминало "сесть в тюрьму" и потому не очень вдохновляло и обнадеживало. Почти никому причину отказа не говорили, а уж тем более срок его истечения. Это было очень похоже на мамин приговор "до выздоровления". Окружающая нас система не утруждала себя разнообразием.

Я мучительно пыталась понять, почему "не в интересах" Советского государства, такого большого и сильного, мой отъезд из страны или точнее почему им так заманчиво интересно быть вместе со мной? Одна мамина приятельница, довольно влиятельная и, как мне казалось, информированная, убедительным тоном сказала мне: "Глупенькая, у тебя же в квартире еще полно вещей, которые ты по суду обязана вернуть. Кто ж тебя выпустит, пока ты с судом не рассчитаешься?"

"Ну, конечно, - подумала я с облегчением, - как я сама раньше об этом не догадалась?" И я побежала к судебному исполнителю с требованием срочно, безотлагательно забрать у меня уже не принадлежащие мне вещи. Заставить забрать вещи было, наверное, столь же трудно, как и получить их обратно, если бы мне пришло это в голову. Судебные исполнители не хотели работать, смотрели на меня как на сумасшедшую, так как, вполне возможно, в первый раз в их практике кто-то подгонял их исполнить решение суда в таком вопросе.

Наконец, все было оформлено, и я с удовольствием наблюдала, как люстра, картины и пианино исчезают в ненасытном чреве грузовика. "Теперь уж я чиста перед Советским государством, - думала я удовлетворенно, - и у меня с ним нет никаких общих интересов".

Чтобы как-то скоротать положенные шесть месяцев до следующей подачи документов, я решила заняться ивритом. Перед этим я случайно встретила одного знакомого с учебником иврита в руках. Я с интересом повертела его, открыла - конечно не с той стороны - и уставилась в изумлении на ряд закорючек, точек и черточек. У меня запестрело в глазах, и первая мысль, которая промелькнула в голове: "Это невозможно выучить!" И еще: "Если когда-нибудь я смогу отличить один значок от другого, то я поверю, что в силах человеческих еще заложено много нераскрытых способностей". Поговорив с ним на ходу и записав на клочке бумажки адрес и телефон преподавателя иврита, я считала, что совершила огромный подвиг. К тому времени я уже знала, что открыто заниматься ивритом категорически запрещено.

Был конец лета. Занятия начинались осенью.У меня не было сил находиться в Ленинграде, да и Андрюше надо было развеяться. Поэтому, закончив печатать очередной заказ /я все время печатала, чтобы заработать на жизнь/, мы уехали с Андреем в Москву, к Лиле. В тот же день к Лиле зашел их друг Исай, и мы проболтали с ним до рассвета. У него была абсурдная на мой взгляд, но очень в то же время притягательная для меня теория о полном развале Советского Союза в течение ближайших десяти лет. Свои взгляды он как экономист и математик подтверждал расчетами, и все выглядело вполне убедительно, хотя и абсолютно не принималось всерьез моим сознанием.

Наутро я увидела, что Андрей чем-то расстроен. Он не хотел со мной разговаривать и избегал моего взгляда. К вечеру он не выдержал и сказал: "Не понимаю, что ты нашла в этом Исае?" Мой бедный мальчик, травмированный моим разводом и потерей отца, ревностно оберегал меня от нежелательных для него случайных знакомых! Я посадила его рядом и сказала серьезно и откровенно: "Ты можешь быть абсолютно спокоен. Я никогда, я обещаю тебе - никогда - не выйду ни за кого замуж без твоего согласия". Инцидент был исчерпан.

Занятия ивритом начались как раз после того, как истек мой шестимесячный срок, установленный ОВИРом, и я снова подала документы на выезд. Я была уверена, что у меня есть всего несколько месяцев для занятий. Впереди меня ждала встреча с родными, и я часто описывала Андрею, как это все произойдет и читала ему Анечкины письма.

"Эта страна, - писала она нам, - гимн солнцу, гимн морю, зыбучим пескам и смелым сильным людям; цветам, синему небу, загорелым ребятишкам. Здесь есть место всему - и огромной радости и черному отчаянию. И надежде. Без надежды, без веры - нет Израиля. Мы тоже надеемся и ждем". Я была уверена, что ждать осталось совсем недолго.