Чтение онлайн

Я понимаю, за что вы их любите, Марин.

21 июня

Бугрово

Юля – Марине

Я вам уже говорила, Марина, что Марик построил дом. До этого они жили на старой турбазе на Ворониче. Когда вы со школой ходили по Сороти и Великой на байдарках, уж точно жили там.

Теперь у Марика есть камин, настоящий, такой, как у золотоискателей и трапперов Старого Света – сложенный им из фактурного шероховатого кирпича. Разжечь его очень просто, два-три полена, немного щепок, одна спичка, и огонь занялся. Тяга! В центре комнаты стоит ясень, подпирает потолок. А крыша покрыта листами из типографии издательства Академии наук в Питере, и там не только Пушкин, но и отрывки из Бхагават-Гиты – это помимо лингвистических, космических, прозорливых философских и просто научных книг, энциклопедий, свидетельств и открытий. Крыша большая, хватит места и Гегелю, и Шопенгауэру, Вернадскому и Капице.

Сидим, слушаем негров, глядя в огонь. Над нами древнейшие тексты из Ригведы, звучит старый добрый блюз под настоянную на ветке дуба или калгане самогонку. Вот это зрелище. Огромнейшая бутыль, и ветка дуба или корень калгана – уже мореные в настоявшейся до красноты водке.

Мы, было, увлеклись этим напитком, и теперь как дубовые бочки изнутри. Такого запаса дуба, калгана; зубровки нет, практически, уже ни в каком человеке. А в нас – есть.

Я немножечко потеряла нить рассказа.

А может быть, оно и верно.

Желаю вам сейчас хорошей тяги и жара кирпичей, потому что, когда ты можешь приложить руку к кирпичу, и он горячий, это прекрасно.

Ну, пока!

7 июля

Москва

Марина – Юле

Я даже опьянела от твоего письма, – таким от него веет благородным духом поддатых трапперов и золотоискателей.

Смотри-ка, наступили теплые деньки, но – ветер треплет, заполаскивает, развеивает меня по миру, и возникает смутное ощущение, что мы и впрямь – чистое бытие и осознанное блаженство, о котором твердит нам Карл Ренц.

А вот и моя новая любовь – Тони Парсонс:

«Эта жизненность – ничто, которое суть все. Это просто жизнь, которая происходит. Она не происходит с кем-то конкретно. Да, случается целый ряд явлений в свободном полете. Но все, что есть, – это жизнь. Все, что есть, – бытие. Нет никого, у кого бы оно было или его не было. Есть лишь одно бытие. Нет ничего другого. Нет никого, кто бы всем этим управлял. Нет никакой судьбы, нет никакого Бога, нет никакого плана, нет никакого сценария, некуда идти, так как существует лишь безвременное бытие. Оно живое и сочное, невероятно привлекательное – та жизненность, которая находится в этом теле прямо сейчас. Чистое бытие, чистая жизненность. Это все. Конец истории. Вы теперь можете идти домой… если, конечно, вы заплатили…:)»

Вот какой у нас с тобой веселый Парсонс.

И какой у нас с тобой бушует ветер.

11 июля

Бугрово

Юля – Марине

Обратила внимание, Марин, на жизнь тазов.

Ночью ветры гудят в тазах, разбросанных в саду, как в поющих чашах.

И такие они живые, что мне захотелось вам о них рассказать.

В общем, слушайте.

Вначале этого эпиграфа не было, и рассказ был просто про одуванчики. Но потом я выследила, уловила меняющуюся по временам года жизнь тазов.

О них спотыкаешься. Они валяются под деревьями, врастают в землю.

В кастрюлях Аля выносит рассаду, из чайников на улице поливает цветы. У Али так разбросано и посеяно уже несколько старых чайников. Дождевая вода в них наберется, почернеет – чайники без крышек. И так же открыто с распахнутыми объятьями лежат под кустом тазы. В них тоже все опадает. Опавшие лепестки пионов летом у Али набирались в таз, подвяливались и становились похожими на очистки белых грибов.

У Марика в тазу остывало одуванчиковое варенье, яркое! В таком же тазу до этого у него лежала глина. В тазиках под вишнею белая, в тазиках под липами красная. Глина повсюду во дворе. Глиняная пыль на столах, сандалии в глине, вы помните, я вам говорила, что Марик художник-керамист.

Осенью, когда в тазы опадали листья, застывали, Марик эту глину с отпечатками листьев обжигал. Листья сгорали, но отпечатывались на глине: рябина, клен… Таким же образом он сохранил и обжег отпечаток ноги своего кота Банзая.

Мягкую, как сметана, глину перед заливкой Марик помешивает суповым половником. И половником же, зачерпнув, разливает по гипсовым формам.

Так рождаются колокольчики.

Чтобы сварить кастрюлю варенья, надо собрать как минимум два килограмма одуванчиков. Встать рано, пока цветки еще не совсем раскрылись. Колени и руки желтые, в пыльце… И желтыми после варенья остаются кастрюли. Он долго потом не сходит, этот цвет, травяной и луговой запах.

Роза, корова Али, любила сочные одуванчики. Даже молоко от них было желтым.

Аля варит мне борщ из ревеня. И постоянно за обедом, начиная с весны (а у нее у первой все всегда поспевает), начинает меня готовить: «Вот, погоди, редис будем есть! Вот, погоди, огурцы, перцы…»

Чай Аля заваривает в кастрюле. Кастрюля черная, прокопченная, хотя была раньше желтой – не от одуванчиков, такой цвет. Травы висят над печкой, и, заваривая, Аля срывает их не глядя.

Снимет с огня кастрюлю, принесет, и когда начнет разливать, то кастрюля подрагивает, как и ее рука. Чай проливается, но руки жара уже не чувствуют, настолько они натружены. И этими руками, когда я уже уехала, Аля приняла от Розы теленка.

Она ждала его весь ноябрь. Как раз было очень холодно. Ночью по нескольку раз вставала, накидывала на халат пальто, выходила проверять, как там Роза.

А вечером грела ноги. Песком, прокаленным на сковородке в печке. Опустит ноги – как будто летом, в июле, в сосновой хвое. Мешок песка на такой случай тут есть у каждого.

Лето переходит из таза в таз, тазы его подхватывают – то лепестки в них, то одуванчиковое варенье, то глина. И так до зимы – когда в тазах, помимо песка, уже хранятся и щепки на растопку.

10 августа

Уваровка

Марина – Юле

Это у тебя ХАЙБУН, Юлька, натуральный ХАЙБУН – помесь прозы и поэзии.

Лёшка Зайцев говорит:

– Больше всего в прозе я люблю поэзию.

Присоединяюсь.

Очень ты меня порадовала своими тазами.

Тут не грех вспомнить Дон Кихота, скачущего с тазом на голове и копьем наперевес.

Отлично, уж ты мне поверь. Это я тебе как первый прозаик на деревне Уваровка говорю: молодец.