Чтение онлайн

Ты наклоняешься ближе, точь в точь как в фильме «Близость», и мурлыкаешь:

– Вечером тут еще уютнее.

У меня перехватывает дыхание. Я не знаю, что ответить. Это уже слишком: слишком чудесно, слишком гладко, слишком идеально – как мороженое на завтрак, обед и ужин. Ты тоже это чувствуешь и поэтому показываешь на шкафчик.

– Увы, на него написал какой-то малыш, а уборщица на больничном. Не боишься испачкать руки?

– Нисколько.

Пару минут спустя я уже оттираю мочу от нашего красного ложа, и ты изо всех сил стараешься не смотреть на меня, но ничего не можешь с собой поделать. Я тебе нравлюсь. И разве может быть иначе? Даже грязную работу я делаю с улыбкой.

Я переехал сюда, решив, что мне будет легче стать хорошим парнем в окружении других хороших людей. Уровень преступности здесь феноменально низкий: последнее убийство случилось двадцать лет назад. Поэтому когда один архитектор спер у другого рекламный щит, это стало сенсацией, которую местная газета мусолила два выпуска подряд. Молодежь бежит с острова. Население становится старше.

Красное ложе снова как новенькое, я откладываю чистящие средства и оборачиваюсь. Ты ушла.

Я возвращаюсь наверх. Ты сидишь в своем стеклянном кабинете, похожем на аквариум, и, едва завидев меня, стучишь в стекло, приглашая зайти. Естественно, я спешу к тебе. Закрываю за собой дверь и машу в знак приветствия покойной Уитни Хьюстон и Эдди Веддеру [3] , постеры которых висят у тебя на стене. Ты предлагаешь мне сесть и снимаешь трубку трезвонящего телефона. Никогда не думал, что снова испытаю подобное счастье; как не думал, что Лав Квинн похитит моего ребенка и сунет напоследок четыре миллиона долларов, чтобы откупиться. Но раз уж в этом мире возможны столь чудовищные вещи, то и для столь невыразимо прекрасных в нем должно быть место.

Ты кладешь трубку и улыбаешься.

– Итак, на чем мы остановились?

– Ты как раз собиралась сказать мне, какая песня Уитни Хьюстон твоя любимая.

– Та же, что и в детстве. Мои вкусы не изменились. How Will I Know, – отвечаешь ты. И невольно сглатываешь.

Я не могу удержаться и сглатываю тоже. Это песня о любви: героиня сгорает от страсти, но боится признаться…

– Мне нравится, как ее перепели «Лемонхэдс», – прерываю я неловкую паузу.

Ты отводишь глаза и улыбаешься.

– Не слышала. Надо будет найти. Как, говоришь, называется группа? Лимон что?..

– «Лемонхэдс». Послушай. Кавер классный.

Ты облизываешь губы и шепотом повторяешь название – я представляю, как попробую на вкус твой «лимончик» на нашем красном ложе… Показываю на набросок небольшого магазина, висящий на стене, и спрашиваю:

– Рисунок дочери?

– Нет, – ты качаешь головой. – А, кстати, хорошая идея! Надо повесить что-нибудь. Эту картинку нарисовала я в детстве. Мне всегда хотелось иметь собственный книжный магазин.

Еще бы! И я могу помочь тебе осуществить эту мечту, ведь теперь я богат.

– Как бы назвала?

– Присмотрись. Вот там, в углу… Бордель «Сочувствие».

Я улыбаюсь.

– Неплохо.

Ты тянешься рукой к шее, словно чтобы поправить ожерелье. Но на тебе нет украшений. Снова звонит телефон. Ты говоришь, что должна ответить, я вежливо спрашиваю, стоит ли мне выйти. Ты мотаешь головой – хочешь, чтобы я остался. Берешь трубку и отвечаешь голосом учителя начальных классов в респектабельном школьном округе:

– Хоуи! Как поживаешь? Чем могу помочь?

Этот неизвестный, но уже неприятный мне Хоуи бубнит что-то в трубку, ты показываешь на книгу стихов Уильяма Карлоса Уильямса. Я беру том и протягиваю его тебе. Ты облизываешь палец – хотя без этого вполне можно было обойтись, – и твоя интонация снова меняется. Ты читаешь Хоуи стихотворение, и твой голос словно растопленное мороженое. Потом, ни слова больше не говоря, закрываешь книгу и вешаешь трубку. Я не могу удержаться от смеха.

– У меня масса вопросов.

– Еще бы, – ты киваешь. – Это был Хоуи Окин…

Ты назвала его полное имя. Он тоже тебе нравится?

– Милейший дедуля…

Я выдыхаю – просто очередной «нафталин».

– И он сейчас в аду…

Я сам только что оттуда выбрался.

– Его жена скончалась, а сын уехал…

Мой сын родился четырнадцать месяцев и восемь дней назад, а я его даже не видел. И он не просто мое дитя. Он мой спаситель.

– Как печально, – говорю я, хотя если уж здесь кого-то и стоит жалеть, так это меня.

Это я – жертва, Мэри Кей. Семья Квинн купила мне лучших адвокатов, потому что Лав вынашивала моего сына. Деньги были на моей стороне, и я думал, что мне повезло. Предвкушал, как стану папой. Даже научился играть на гитаре в этой долбаной тюрьме и переписал текст песни My Sweet Lord, добавив туда имя сына – «Харе Форти, аллилуйя». Сказал Лав, что хочу всей семьей перебраться в Бейнбридж, в настоящую Кедровую бухту. Нашел для нас в интернете идеальное гнездышко. Позаботился даже о чертовом гостевом домике на случай, если к нам заявятся ее родители, которые, кстати, никогда не позволяли мне забыть, кто за все платит, словно им пришлось заложить свой гребаный дворец на пляже ради моего спасения.

Нет, не пришлось. Я проверял.

Опять раздается звонок. Снова Хоуи. Теперь он плачет. Ты читаешь ему еще одно стихотворение, и я достаю свой телефон. У меня сохранена одна фотография сына. На ней он сразу после рождения, мокрый и голый. Мне пришлось пойти на риск. На обман. Увы, этот снимок сделал не я. Меня не было рядом, когда он вышел из лона «старородящей» Лав (гребаные врачи со своим унизительным сленгом).

Я – плохой отец.

Я – никто, пустое место. Меня нет даже на этой фотографии, и – увы! – не потому, что я держу камеру.

Лав позвонила мне лишь через два дня. «Я назвала его Форти. Он так похож на моего брата…»

Я не спорил. Напротив.

«Здорово! Не могу дождаться встречи с вами».

Девять дней спустя адвокаты вытащили меня из тюрьмы. Все обвинения сняли.

И вот мы на парковке. На улице душно, но все равно лучше, чем в камере. В голове крутится песня – «Харе Форти, аллилуйя». Подумать только, я – отец. Папочка.

Сажусь в лимузин вместе с адвокатами. «Нам надо заехать в офис, чтобы вы подписали пару бумаг». Мы едем в деловой центр, напоминающий бетонную крепость, в Калвер-Сити. На подземной парковке не видно солнца, и я так до сих пор и не увидел своего сына, но я терпелив. «Всего пару бумаг». Поднимаемся на лифте на двадцать четвертый этаж. «Это быстро». Входим в просторную комнату для переговоров, и они закрывают дверь, хотя на этаже никого. В углу торчит громила в темно-синем пиджаке. «Всего пару бумаг». А потом я узнаю то, о чем должен был догадаться с самого начала. Адвокаты не были моими. Им платила семья Лав. И они работали не на меня, а на нее. «Пара бумаг» оказалась контрактом с дьяволом.

Квинны предложили мне четыре миллиона долларов, чтобы я навсегда исчез из их жизни. И отказался от родительских прав. Никаких контактов с ребенком. Никаких встреч. Никаких пересечений.

«Квинны готовы заплатить за дом вашей мечты на острове Бейнбридж».

«Зачем он мне без сына!» – закричал я и швырнул планшет об пол. Но тот отпружинил и даже не треснул. Адвокаты сохраняли спокойствие. «Лав Квинн считает, что это в интересах ребенка». Я ни за что не отказался бы от своей плоти и крови, но громила положил пистолет на стол. Он, как проститутка, выполняет любые пожелания клиента и, не моргнув глазом, пристрелит меня в этом гребаном зале для переговоров на двадцать четвертом этаже в Калвер-Сити. Они могут прикончить меня, и им ничего за это не будет. Но я не могу умереть, ведь теперь у меня есть сын. Поэтому я все подписал. Я получил деньги, они – моего ребенка.