Ты меня отпустил
Шрифт:
Он молчит.
И так же молча заходит в дом следом за нами.
Глава 2
– Ну как тебе? – слышу за спиной голос мамы.
Это она замечает, что я осматриваюсь. Цветовая гамма стен изменилась – стала теплых серо-молочных оттенков. Раньше мы не могли переубедить маму избавиться от фиолетово-оранжевой раскраски. Правда, ее любовь к необычному проявилась в сиреневой люстре, которая напоминала огромного ежа и в светильниках той же формы. А еще исчезли картины современных художников. Мама убеждала нас, что когда-нибудь они будут стоить баснословных денег, а художники станут известными.
– Все, – говорю я, грустно кивнув в сторону опустевшей стены, – у них шансов нет?
Мама смеется и целует меня в макушку.
– А я все думала: заметишь ты или нет, что что-нибудь изменилось? А еще… а еще волновалась, понравится ли тебе дом.
Дрожь в ее голосе заставляет меня почувствовать легкий укол вины. Я сжимаю ее ладони, говоря: я здесь, мам, я здесь, все хорошо.
Несмотря на кое-какие изменения, дом остался прежним – уютным, распахивающим свои объятия, привечающим светом и знакомыми запахами. Сняв обувь, с удовольствием чувствую прохладу, и кажется, что через мои стопы дом делится со мной своей энергией, помогает мне отдохнуть после долгого перелета.
– Нравится, мам, – говорю я, – очень нравится. Как мне может не понравиться наш дом?
Она гладит меня по плечам и отпускает, когда я замечаю папу. Он выходит из гостиной и хмурится. Он всегда хмурится. И я так рада, что ничего не меняется. Разве что на его лице добавилось несколько новых морщинок и в темные пряди затесалось несколько серебряных нитей.
Я не видела этого по видеосвязи. Или не замечала, не обращала внимания, слишком была зациклена на себе.
– Пап… – Я утыкаюсь ему в грудь, потому что он сам преодолевает разделяющее нас расстояние, наверняка почувствовав, как сильно я хочу обнять его. – Папочка, я так соскучилась!
Его рука ложится мне на спину, а потом он неловко прижимает меня к себе.
– Я тоже, – слышу спустя долгую паузу, и обнимаю его двумя руками, как в детстве.
В детстве ты знаешь, что твой папа самый сильный на свете, и он любит тебя просто так. Не каждому везет почувствовать это, когда вырастаешь. Больше требований к себе и другим, больше забот, суеты, других интересов, много капканов. У нас тоже не все получалось. Но у нас получилось это вернуть.
– Ну все, все, – он похлопывает меня по спине, – а то еще расплачусь.
Я улыбаюсь и быстро-быстро моргаю, чтобы слезинки меня не выдали. Ворчит. Наверняка снова хмурится. А сам доволен. Вадима на такие сантименты не разведешь.
Только успеваю отстраниться, как меня обнимают теплые, пухлые руки, которые я узнаю даже с закрытыми глазами – по запаху сдобы.
– Теть Глаша…
– С возвращением, моя хорошая, – бормочет она. – Это замечательно, что ты вернулась домой. Чужбина – что? А здесь люди, которые тебя любят.
Отстранившись, она ведет рукой, как бы перечисляя: мама, папа, брат и… Руслан, который стоит на пороге.
Он смотрит на меня – прямо и пристально. Даже когда понимает, что я замечаю его взгляд, все равно не отводит свой. Я сдаюсь первой, но это легко пояснить: у меня есть, чем заняться, а он мне неинтересен.
– Пойду переоденусь, – роняю я, отворачиваясь.
Ступеньки ведут меня на второй этаж. Останавливаюсь у своей комнаты, на секунду задерживаю дыхание и толкаю дверь.
Беж, много оттенков синего, полки со сказками всех стран мира, кровать с покрывалом, у которого задран один уголок – приглашение, здесь меня ждали.
– Мы ничего не меняли.
Обернувшись, замечаю маму с моим чемоданчиком. Наверное, я уже долго стою, задумавшись, потому что не слышала, как она подошла.
– Если захочешь, сделаешь все по-другому. У тебя такие красивые проекты, что я даже нашу с папой комнату готова переделать.
– Спасибо, мам, – улыбаюсь, – у меня пока не так много опыта, так что я тренируюсь на заказчиках.
Мама оставляет мне чемодан и спускается вниз. Мне выделяют двадцать минут, чтобы присоединиться ко всем. В общем, времени катастрофически мало.
Душ в первую очередь. Лето, жара, кажется, что к телу все липнет, поэтому я с удовольствием долго стою под прохладными струями. Волосы высушить не успеваю, вытерев полотенцем, просто скручиваю их в узел. Труднее всего, как всегда, мне с одеждой. Почему-то, когда собиралась, старалась брать только все самое подходящее, а сейчас ощущение, будто мне чемодан подменили.
Это платье слишком короткое, это слишком обтягивающее, это вечернее… Это нужно выглаживать. Удобней всего было бы в легинсах и длинной футболке, но у нас гости…
Поймав себя на этой мысли, я уверенно останавливаюсь именно на этом комплекте. У нас только Руслан. А для него я наряжаться не собираюсь. И специально даже не крашусь. Лицо должно отдыхать от косметики, а этому гостю уж точно все равно, как я выгляжу.
Стол накрыли на террасе, на заднем дворе. Я слышу голоса, когда спускаюсь по лестнице.
– Быстро ты, – хмыкает брат, заметив меня. – А я всех подбивал начинать, ты же обычно целый час собираешься.
– Это когда я собираюсь на какую-то важную встречу. А мы просто обедаем.
– Правильно, – поддакивает отец. – Все по-домашнему. У нас все свои.
Я бросаю в его сторону взгляд – я ведь совершенно не это имела в виду. Но молчу-молчу. К тому же есть и правда хочется.
Даже несмотря на то, что мне оставили место напротив Руслана, а он ведет себя так, будто у него задание – меня препарировать.
Медленный взгляд исследует мои влажные волосы, лицо, спускается ниже, и… обламывается, потому что я сажусь.
Я не замечаю его. Это, оказывается, куда проще, чем я полагала. Я смотрю влево – на папу и маму, вправо – на брата. А прямо для меня пустота.
Тем более что Руслан и не пытается поддержать разговор. Он и так немногословен, а тут ему, скорее всего, еще и неинтересно, потому что мы говорим обо мне. Папа расспрашивает о моем обучении, а потом довольно замечает:
– Лучшая на курсе! Вот так им, американцам! Такие вот у нас самородки! Они премии там организовывают, а берет их моя дочь! Даже какая-то там звезда захотела себе интерьер дома, который ты разработала. Слышал, Руслан? У нас, у Мироновых, всегда так!
– Нет, пап, – поправляю, – я далеко не лучшая, есть ребята куда талантливее меня.