Ты моей никогда не будешь…, Самойлов Давид Самойлович

Ты моей никогда не будешь…

Самойлов Давид Самойлович

Шрифт:

(3). Томление Курбского

Над домами, низко над домамиМедным ликом выплыла луна.Во тумане, близко во туманеБрешут псы, сошедшие с ума.Только совесть бродит под туманом,Как изветник, смотрится в пробой.Недоспорил князь с царем Иваном,Не поладил князь с самим собой…Пишет Курбский в лагере литовском —И перо ломает на куски.Сторожа по деревянным доскамБьют – и то, наверно, от тоски.«Огляди меня, как саблю, на свет,Выспроси бессонницу мою.Предаю тебя, проклятый аспид,Но с тобою Русь не предаю.Не иду к льстецам твоим в науку,Не плутаю с хитростью лисы.Награжден за муку, за разлуку,Говорю прямыми словесы.Оглядись! Среди непрочных топейТы столбы трухлявые забил.Воспитал вокруг себя холопей,А высоких духом погубил.Отворил ли правду властью царской?Водворил ли счастье и покой?Времена жестокости татарскойВоцарились под твоей рукой!Годы – суть для вечности минуты,Перейти их мыслями сумей.Гневом Божьим не родятся ль смуты,Царь Иван, за гибелью твоей?..»Оплывая, свечи плачут воском,Под глазами тени-медяки.Пишет Курбский в лагере литовскомИ перо ломает на куски.За домами, низко за домами,Засветилась алая черта.Во тумане, близко во тумане,В час рассвета кличут кочета.Октябрь 1947

(4). Смерть Ивана

Помирает царь, православный царь!Колокол стозвонный раскачал звонарь.От басовой меди облака гудут.Собрались бояре, царской смерти ждут.Слушают бояре колокольный гром:Кто-то будет нынче на Руси царем?А на колокольне, уставленной в зарю,Весело, весело молодому звонарю.Гулкая медь,Звонкая медь,Как он захочет, так и будет греметь!«Где же то, Иване, жены твои?» —«В монастырь отправлены,Зельями отравлены…» —«Где же то, Иване, слуги твои?» —«Пытками загублены,Головы отрублены…» —«Где же то, Иване, дети твои?» —«Вот он старший – чернец,Вот он младший – птенец.Ни тому ни другомуНе по чину венец…» —«Где же, царь-государь, держава твоя?» —«Вот она, Господи, держава моя…»А на колокольне, уставленной в зарю,Весело, весело молодому звонарю.Он по сизой зареРаспугал сизарей.А может, и вовсе не надо царей?Может, так проживем,Безо всяких царей,Что хочешь – твори,Что хошь – говори,Сами себе цари,Сами государи.Лежит Иван, в головах свеча.Лежит Иван, не молитву шепча.Кажется Ивану, что он криком кричит,Кажется боярам, что он молча лежит,Молча лежит, губами ворожит.Думают бояре: хоть бы встал он сейчас,Хоть потешил себя, попугал бы он нас!А на колокольне, уставленной в зарю,Весело, весело молодому звонарю.Раскачалась звонница —Донн-донн!Собирайся, вольница,На Дон, на Дон!Буйная головушка,Хмелю не проси!..Грозный царь преставился на Руси.Господи, душу его спаси…1950–1952?

Осень сорок первого

Октябрь бульвары дарит рублем…Слушки в подворотнях, что немцы под Вязьмой,И радио марши играет, как в праздник,И осень стомачтовым кораблемНесется навстречу беде, раскинувДеревьев просторные паруса.И холодно ротам. И губы стынут.И однообразно звучат голоса.В тот день начиналась эпоха плакатаС безжалостной правдой: убей и умри!Философ был натуго в скатку закатан,В котомке похрустывали сухари.В тот день начиналась эпоха солдатаИ шли пехотинцы куда-то, куда-то,К заставам, к окраинам с самой зари.Казалось, что Кремль воспарил над Москвой,Как остров летучий, – в просторе, в свеченье.И сухо вышагивали по мостовойОтряды народного ополченья.И кто-то сказал: «Неужели сдадим?»И снова привиделось, как на экране, —Полет корабельный, и город, и дымОсеннего дня, паровозов, окраин.И было так трудно и так хорошоШагать патрулям по притихшим бульварам.И кто-то ответил, что будет недаромСлезами и кровью наш век орошен.И сызнова подвиг нас мучил, как жажда,И снова из бронзы чеканил закатСолдат, революционеров и гражданВ преддверье октябрьских баррикад.Конец 1947 или 1948

Элегия

Дни становятся все сероватей.Ограды похожи на спинки железных кроватей.Деревья в тумане, и крыши лоснятся.И сны почему-то не снятся.В кувшинах стоят восковые осенние листья,Которые схожи то с сердцем, то с кистьюРуки. И огромное галок семейство,Картаво ругаясь, шатается с места на место.Обычный пейзаж! Так хотелось бы неторопливоПисать, избегая наплываОбычного чувства пустого неверьяВ себя, что всегда у поэтов под дверьюСмеется в кулак и настойчиво трется,И черт его знает – откуда берется!Обычная осень! Писать, избегая неверьяВ себя. Чтоб скрипели гусиные перьяИ, словно гусей белоснежных станицы,Летели исписанные страницы…Но в доме, в котором живу я – четырехэтажном, —Есть множество окон. И в каждомВиднеются лица:Старухи и дети, жильцы и жилицы.И смотрят они на мои занавески,И переговариваются по-детски:– О чем он там пишет? И чем он там дышит?Зачем он так часто взирает на крыши,Где мокрые трубы, и мокрые птицы,И частых дождей торопливые спицы? —А что, если вдруг постучат в мои двери и скажут: – Прочтите.Но только учтите,Читайте не то, что давно нам известно,А то, что не скучно и что интересно…– А что вам известно?– Что нивы красивы, что люди счастливы,Любовь завершается браком,И свет торжествует над мраком.– Садитесь, прочту вам роман с эпилогом.– Валяйте! – садятся в молчании строгом.И слушают. Он расстается с невестой.(Соседка довольна. Отрывок прелестный.)Невеста не ждет его. Он погибает.И зло торжествует. (Соседка зевает.)Сосед заявляет, что так не бывает,Нарушены, дескать, моральные нормыИ полный разрыв содержанья и формы…– Постойте, постойте! Но вы же просили…– Просили! И просьба останется в силе…Но вы же поэт! К моему удивленью,Вы не понимаете сути явлений,По сути – любовь завершается браком,А свет торжествует над мраком.Сапожник Подметкин из полуподвала,Положим, пропойца. Но этого малоДля литературы. И в роли герояДолжны вы его излечить от запояИ сделать счастливым супругом Глафиры,Лифтерши из сорок четвертой квартиры..На улице осень… И окна. И в каждом окошкеЖильцы и жилицы, старухи, и дети, и кошки.Сапожник Подметкин играет с утра на гармошке.Глафира выносит очистки картошки.А может, и впрямь лучше было бы в мире,Когда бы сапожник женился на этой Глафире?А может быть, правда – задача поэтаУпорно доказывать это:Что любовь завершается браком,А свет торжествует над мраком.1948

Жаль мне тех, кто умирает дома

Жаль мне тех, кто умирает дома,Счастье тем, кто умирает в поле,Припадая к ветру молодомуГоловой, закинутой от боли.Подойдет на стон к нему сестрица,Поднесет родимому напиться.Даст водицы, а ему не пьется,А вода из фляжки мимо льется.Он глядит, не говорит ни слова,В рот ему весенний лезет стебель,А вокруг него ни стен, ни крова,Только облака гуляют в небе.И родные про него не знают,Что он в чистом поле умирает,Что смертельна рана пулевая.…Долго ходит почта полевая.5 февраля 1949

Начало зимних дней

Прекрасная пора – начало зимних дней,Нет времени яснее и нежней.Черно-зеленый лес с прожилками берез,Еще совсем сырой, мечтающий о снеге.А на поле – снежок и четкий след колес:В ходу еще не сани, а телеги.В овраге двух прудов дымящиеся пятна,Где в белых берегах вода черным-черна.Стою и слушаю: какая тишина,Один лишь ворон каркнет троекратноИ, замахав неряшливым крылом,Взлетит неторопливо над селом…Люблю пейзаж без диких крепостей,Без сумасшедшей крутизны Кавказа,Где ясно все, где есть простор для глаза, —Подобье верных чувств и сдержанных страстей.Между 1949 и 1955

Апрель

Словно красавица, неприбранная, заспанная,Закинув голову, забросив косы за спину,Глядит апрель на птичий перелетГлазами синими, как небо и как лед.Еще земля огромными глоткамиПьет талый снег у мельничных запруд,Как ходоки с большими кадыкамиХолодный квас перед дорогой пьют.И вся земля – ходок перед дорогой —Вдыхает запах далей и полей,Прощаяся с хозяйкой-недотрогой,Следящей за полетом журавлей.Между 1949 и 1955

На полустанке

На полустанке пел калека,Сопровождавший поезда:«Судьба играет человеком,Она изменчива всегда».Он петь привык корысти ради —За хлеба кус и за пятак.А тут он пел с тоской во взгляде,Не для людей, а просто так.А степь вокруг была огромной,А человек был сир и мал.И тосковал бедняк бездомный,И сам себя не понимал.И, сам себя не понимая,Грустил он о былых годах,И пел он, как поет немаяСтепь в телеграфных проводах.Не позднее 1955

Из детства

Я – маленький, горло в ангине.За окнами падает снег.И папа поет мне: «Как нынеСбирается вещий Олег…»Я слушаю песню и плачу,Рыданье в подушке душу,И слезы постыдные прячу,И дальше, и дальше прошу.Осеннею мухой квартираДремотно жужжит за стеной.И плачу над бренностью мираЯ, маленький, глупый, больной.1956

Я наконец услышал море

Я наконец услышал море —Оно не покладая рукРаскатывало у БомбориЗа влажным звуком влажный звук.Шел тихий дождь на побережье,И, не пугая тишины,Пел только мужественно-нежный,Неутомимый звук волны.Я засыпал под этот рокот,И мне приснился сон двойной:То слышал я орлиный клекот,То пенье женщины одной.И этот клекот, это пенье,И осторожный шум дождяСплелись на грани сновиденья,То приходя, то уходя…Апрель или май 1956

Зрелость

Приобретают остроту,Как набирают высоту,Дичают, матереют,И где-то возле сорокаВдруг прорывается строка,И мысль становится легка.А слово не стареет.И поздней славы шепотокНемного льстив, слегка жесток,И, словно птичий коготок,Царапает, не раня.Осенней солнечной строкойПриходит зрелость и покой,Рассудка не туманя.И платят позднею ценой:«Ах, у него и чуб ржаной!Ах, он и сам совсем иной,Чем мы предполагали!»Спасибо тем, кто нам мешал!И счастье тем, кто сам решал, —Кому не помогали!1956

1 2 3 4 5 6

Поделиться с друзьями:

Чтение онлайн

КНИГИ

АВТОРЫ

ЖАНРЫ

Деловая литература

Детективы

Детские

Документальная литература

Дом и Семья

Драматургия

Жанр не определен

Компьютеры и Интернет

Любовные романы

Научно-образовательная

Поэзия

Приключения

Проза

Прочее

Религия и эзотерика

Справочная литература

Старинная литература

Техника

Фантастика

Фольклор

Юмор

Ты моей никогда не будешь…

Самойлов Давид Самойлович

Шрифт: