Чтение онлайн

Чтобы не замерзла и ничего не боялась

Логики в этом нет вообще никакой.

Может быть, вот так и просыпается отцовский инстинкт?

Я через силу вливаю в себя кофе, выключаю свет в доме и сажусь за руль.

Даю своей голове решить, куда нужно поехать первым делом.

Представляю, как моя писательница собиралась с духом, чтобы наваять этот десяток строк.

Представляю, как вместо этого ей хотелось примчаться ко мне и всучить какую-то дурацкую игрушку со всякими ванильными намеками. Я знаю, что именно так она бы и сделала, если бы не целая куча дров за нашими спинами, которые мы, не покладая рук, рубили и пилили весь наш короткий дохлый брак.

Наверное, прыгала бы вокруг меня как щенок.

Как повисла бы на шее с моего молчаливого согласия.

Представляю, как вместо этого она снова сидит в проклятом углу и ревет без единого звука.

Не удивляюсь, когда соображаю, что уже хожу между прилавками, набитыми мягкими игрушками.

Задаю консультанту дурацкий вопрос.

И тупо улыбаюсь как дурак, когда девушка тут же приносит мне огромный, размером с мою руку, плюшевый стручок гороха на молнии впереди. Расстегивает его - и показывает, что внутри три смеющихся морды а-ля Горошины.

Просто, блядь, бери эту ванильную хрень, Антошка, и не анализируй, почему все это делаешь.

Я еду к Очкарику. Проскакиваю два красных светофора.

Оставляю машину около подъезда, топчусь на крыльце, пока появится кто-то из жильцов, и молча показываю удостоверение вместо того, чтобы объяснять, почему мне нужно попасть в такую-то квартиру.

Об этом тоже не думаю.

Поднимаюсь на лифте.

Выхожу к двери.

Подношу палец к звонку, нажимаю.

Слушаю тишину и вдруг понимаю, что у меня нет никакого плана на случай, если Очкарик скажет, что она вся такая независимая и самостоятельная.

По фигу. Заброшу на плечо и отвезу в наш дом. Посажу под замок. Чтобы больше никуда друг от друга.

Когда за дверью раздаются шаркающие шаги и звук шмыгающего носа, мысленно ругаюсь на чем свет стоит. Ее слезы меня окончательно доконают.

Она открывает дверь: в смешном и явно на несколько размеров больше нужного белом комбинезоне. На голове - капюшон с длинными розовыми ушами. На ногах -чуть сползшие с пальцев толстые носки.

— Ик...
– Говорит Очкарик и прикрывает рот рукой.

Нельзя так думать о женщине, которую изо всех сил хочешь затрахать, но с заплаканной мордочкой она похожа на Снусмумрика.

— Женщина, вот это - фасоль.
– Сую ей в охапку плюшевый стручок, переступаю порог и закрываю дверь ногой, потому что руками беру ее за края капюшона и тяну к себе, вынуждая встать на носочки.
– А у тебя в животе - наш ребенок. И я в общем надеюсь, что это будет пацан.

— Это горох, - шепотом, горячим дыханием мне в лицо, бормочет Очкарик.

— Чего?
– не понимаю я.
– Типа, если мальчик - то Горох?

— Вот это, - протискивает между нами игрушку, чуть не тыча мне в нос острым краем стручка.
– Горох, а не фасоль.

— Тебе говорили, что ты зануда?
– Проталкиваю игрушку обратно, руками подталкиваю Очкарика снять с меня куртку, кое-как, оттоптав себе все ноги, стаскиваю ботинки.

— Ты сказал «наша», - с огромной, как Вселенная, надеждой в глазах, говорит моя замороченная писательница.
– Наша Фасолина.

— Не перекручивай, женщина, я сказал - «наш ребенок».

— Снова сказал.
– Она обнимает меня за шею, сильно-сильно, до дрожи в локтях. Трется мокрым носом об мой нос.
– Еще раз скажи.

— Неа.

— Ну Антон!

Поверить не могу, что ведусь на все это, но...

— Наш... Горох.

Мне нравится, что прямо сейчас мы, глядя друг другу в глаза с максимально близкого расстояния, так, что где-то подсознательно начинают ныть зрительные нервы, как будто молча говорим друг другу: «Давай больше не будем оглядываться назад и вспоминать прошлое».

Не спрашиваем

Утверждаем

Я раньше даже не задумывался о том, что какие-то вещи нужно просто вычеркнуть. Оторвать от своей жизни, словно случайное пятно на нижнем крае листа, и больше не вспоминать.

Начать жить прямо сейчас.

В эту секунду.

Потому что она правильная.

Настоящая.

Наша.

— Я очень боялась, что ты не придешь, - шепчет Очкарик, прижимаясь ко мне все сильнее и сильнее.
– Что мы больше никогда ничего друг другу не скажем. Будем жить, как жили раньше, когда «нас» еще не было. И твоя жизнь снова будет простой, спокойной и без проблем. Наверное, - она грустно улыбается, но выдыхает с облегчением, потому что снова тяну ее к себе за края капюшона, - ты был счастливее тогда.

Я пытаюсь вспомнить, был ли.

Жизнь однозначно текла проще и понятнее. Я контролировал если не все, то многое. Если женщина устраивала скандал и уходила - просто собирал в коробку ее барахло и ставил около порога, чтобы, когда вернется просить прощения, отдать сразу вместо тысячи слов, почему она так меня достала. Если мне становилось скучно, неинтересно, слишком «никак» - уходил я. Иногда ждал повода, иногда -если было совсем невмоготу - просто так, говоря, что больше не вижу смысла в наших отношениях. Иногда получал вслед много матерных слов, иногда - слеза, просьбы объяснить и дать еще один шанс.

Я всегда знал - еще в самом начале - куда приведут отношения с этой конкретной женщиной, и никогда не ошибался.

А потом появилась моя замороченная писательница с вечно мокрым носом и дрожащими коленями.

Мы очень постарались, чтобы сжечь друг другу схемы безопасности и вырубить на хер защитные системы.

И в итоге оказались в той точке, которой в самом начале наших отношений, когда я поил ее коктейлем из мартини и безалкогольного шампанского, вообще не было на карте координат. Я не мог ее угадать, потому что даже не представлял, как далеко все зайдет.

— Тогда я. конечно, был счастливее.
– нехотя, но все же пытаюсь ответить на ее незаданный вопрос.
– Но я согласен быть несчастлив с одной мелкой заразой, потому что без нее мне на хрен не нужно никакое счастье.

Она немного морщит нос и целует меня, как будто хочет закрыть рот.

Не понимает даже, что я впервые в жизни за последний час делаю сразу так много нетипичных и непонятных себе самому вещей.

«Ты точно колдунья, и имя у тебя подходящее», - говорю своим поцелуем, притягивая к себе до хруста костей.