Чтение онлайн

Не потому, что мне нужно было срочно почувствовать, что я не одна.

А потому, что целый день, когда я почти поддалась старому страху, именно к Артёму меня и тянуло.

И эта правда была слишком ясной, чтобы дальше притворяться, будто он мне просто подходит.

— Сначала молчать, — сказала я.

Он кивнул и провел меня в гостиную.

Я села на диван, поджав ноги, а он ушел на кухню и вернулся с бокалом воды. Не вина. Не чая. Просто воды.

И в этом тоже была какая-то его точность — не смягчать состояние атмосферой, если мне сейчас нужна опора, а не уютный туман.

Он сел рядом, но не вплотную. Оставил между нами то расстояние, которое я уже научилась узнавать как приглашение, а не отстранение.

Мы молчали.

Минуту.

Две.

Может, больше.

И именно в этой тишине я вдруг поняла, что больше всего устала не от правды, не от разговоров, не от мужчин, не от матери.

Я устала от собственной обороны.

От этой бесконечной внутренней готовности: сейчас будет больно, сейчас надо держаться, сейчас меня снова качнет, сейчас я должна быть умной, взрослой, осторожной, правильной.

А рядом с ним впервые можно было не стоять в боевой стойке.

Это и пугало сильнее всего.

— Я чуть не написала Кириллу сегодня, — сказала я наконец.

Артём не шелохнулся.

Только чуть повернул ко мне голову.

— Зачем?

— Не потому, что хотела вернуться, — ответила я сразу. — А потому, что мне стало страшно. По-настоящему. От мысли, что я сама закрыла дверь в жизнь, где можно было просто не мучиться.

Он слушал молча.

Я провела ладонью по колену, будто это помогало словам идти ровнее.

— И в какой-то момент я почти решила, что, может быть, любовь вообще переоценена. Что, может, взрослость — это просто выбрать человека, с которым тебе никогда не будет слишком больно. А все остальное — роскошь для тех, кто не знает цены разбитой нервной системе.

Я усмехнулась без радости.

— Очень умная, очень взрослая, очень трусливая мысль.

— Не трусливая, — спокойно сказал Артём. — Защитная.

Я посмотрела на него.

— Есть разница?

— Огромная. Трусость — это когда ты предаешь себя, чтобы не чувствовать. Защита — когда организм еще не верит, что можно хотеть и не умирать от этого. Ты не трусиха, Лера. Ты просто долго жила в плохом шаблоне.

У меня сжалось горло.

Потому что он снова не стал делать из меня виноватую.

И именно это почему-то почти невозможно было выдержать без желания заплакать.

— Я не хочу, чтобы ты стал мне нужен, — сказала я тихо.

Он не отвел глаз.

— Почему?

Вот и все.

Простой вопрос.

Самый жестокий.

— Потому что тогда ты получишь власть сделать мне больно, — призналась я. — Не специально. Не из подлости. Но сам факт, что ты станешь важным, уже делает меня уязвимой. А я больше не умею входить в это без внутренней паники.

Тишина.

Никакой драматической реакции. Никакой попытки тут же заверить, что он никогда не причинит боль. Никакого мужского «со мной все будет иначе», которое в устах слишком многих звучит как реклама, а не правда.

Артём очень медленно вдохнул и сказал:

— Тогда давай без сказок. Я действительно могу сделать тебе больно. Не потому, что хочу. А потому, что если чувства настоящие, люди всегда получают такую власть друг над другом. Вопрос не в том, можно ли полностью исключить боль. Вопрос в том, будет ли рядом с ней уважение, честность и выбор не ломать, когда страшно.

Я закрыла глаза.

Господи.

Ну почему он не умеет быть просто удобным? Почему каждое его слово работает не как утешение, а как взрослая правда, после которой невозможно спрятаться в самообман?

— И вот это меня тоже бесит, — сказала я.

— Что именно?

— Что ты не обещаешь невозможного. И от этого, почему-то, веришься сильнее.

Он тихо усмехнулся.

— Хорошо. Тогда для баланса скажу что-нибудь недостойно мужское.

Я открыла глаза.

— Что?

Он чуть подался ближе. Совсем немного. Но от этого пространство между нами сразу стало другим. Теплее. Опаснее.

— Мне очень не нравится, что сегодня ты хотела писать другому мужчине только потому, что испугалась своих чувств ко мне.

Воздух в комнате стал плотнее.

Вот оно.

Не громкость. Не сцена.

Живое мужское чувство.

И от этого внутри у меня что-то отозвалось не тревогой, а горячей, почти пугающей нежностью.

— Ревнуешь? — спросила я почти шепотом.

— Да, — сказал он спокойно. — И еще злюсь. Но не на тебя. На эту старую схему в тебе, где ты при первых признаках настоящего начинаешь искать запасной выход.

Я отвела взгляд.

Потому что попал.

Опять.

И попал туда, куда я сама боялась смотреть.

— Ты имеешь право злиться, — сказала я.

— Я имею право чувствовать. Что с этим делать — уже мой выбор.

Снова то же.

У него все время было это странное внутреннее достоинство. Не холодность. Не контроль ради силы. А способность не выбрасывать свои чувства на другого как обязанность.

И именно рядом с таким мужчиной мне, видимо, предстояло заново учиться не бояться собственного ответа.

— Мне страшно, что я опять выберу не того, — призналась я. — Страшно, что снова перепутаю глубину с химией, уважение — с холодностью, желание — с катастрофой. Страшно, что я даже теперь, после всего, все еще не умею определять, где любовь, а где просто мощная реакция моей больной памяти.

Он долго смотрел на меня.

Потом медленно поднял руку и коснулся моей щеки — не как успокаивают, а как проверяют, точно ли ты здесь и не собираешься исчезнуть.

— Тогда не выбирай меня сегодня на всю жизнь, — сказал он тихо. — И не отказывайся от меня навсегда из страха ошибиться. Просто останься в том, что между нами есть сейчас. Не убегай вперед и не откатывайся назад.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри все сопротивляется и одновременно тянется.

Потому что для человека с моей историей именно “просто останься” — самая сложная инструкция на свете.

Не спасать себя решением.

Не гарантировать ничего.

Не устраивать мысленный суд будущего.