Чтение онлайн

— Обитель зла.

— Возможно. Но я всегда делаю ударение на слове «обитель».

— А я не боюсь бесприютности.

Молча, улыбкой я дал ему понять, что думаю о таком утверждении. Взгляд, которым он мне ответил, расшифровать было невозможно: огрызался он, признавал или увиливал — неразличимо; и только в эту минуту я осознал, кого лишился. Ушёл единственный человек, который видел меня насквозь — и я её видел насквозь, и обоим это не мешало вслух лгать и кривляться. Когда схлынет пена дня, останется страшная пустота, и в ней — ни следа, ни камня.

Пришли и ушли менты; я вышел их проводить, а вернувшись, обнаружил в кабинете Елену Юрьевну. Елена Юрьевна начала с того, что бросилась мне на шею. Она по-настоящему плакала и цеплялась за меня, всхлипывая и бормоча. Дедовский способ осушать слёзы поцелуями, хотя и привёл к побочным затруднениям, в целом себя оправдал.

— Из милиции ушли? Уже?

— А что они должны были здесь делать? Показания выколачивать?

Елена Юрьевна ответила затравленным взглядом.

— Вы что-то знаете? — сказал я мягко. — Хотите рассказать?

— Я не скажу никому! — пылко пообещала она.

Прекрасно. Я только что переговорил с одним интриганом, выдержу и беседу номер два.

— О чём?

Она покусала губы.

— Хорошо. Если вы так решили, не будем возвращаться к этой теме. Я просто хотела, чтобы вы знали, Константин Константинович… чтобы вы… Вы всегда можете на меня положиться.

Я усадил её на диван, гладил её руки, мурлыкал добрые слова, а сам бешено соображал.

Это вполне могло быть внутриведомственной разводкой, вполне. За долгие годы работы в Конторе я видел, как мирное течение гнилых бюрократических вод перебивается истерическим всплеском; он никому не нужен, никому не подконтролен; никто не знает, как его обуздать, как из него извлечь выгоду. Приходит время, и где-то лопается очередная пружина. А иногда не где-то, а прямо под тобой.

— Зачем же, — спросил я, — нам встречаться в этой закусочной, если мы живём в одном доме?

Он посмотрел на меня как-то тяжело и непонятно.

— В Моссаде что, работают не по инструкции?

Я прикусил язык; я проклял себя. О Моссаде этот человек знал больше, чем я когда-либо буду знать о какой бы то ни было разведке мира, он вообще знал больше меня о чём бы то ни было, даже, как кажется, обо мне самом. Предположение в его устах становилось непреложной истиной, хотя он именно предполагал, не навязывая, — может быть, вместо «хотя» здесь следовало поставить «потому что». Только в книгах, только в фильмах я встречал таких властных людей; даже истина находила нужным им подчиниться.

— Для таких, как мы, вне инструкции вообще нет оправдания.

— А мы кто?

Он посмотрел без улыбки.

— Мы — агенты мирового зла. Кстати, как вас зовут?

— Шизофреник, — сказал я.

Он и бровью не повёл.

— Да? Никогда ещё не видел агента, который бы так сжился со своим кодовым именем. Мои комплименты. У вас отличные актёрские способности.

Я не знал, что сказать. Но он и не ждал, что я что-либо скажу.

— Он профессионал, — говорит коммерс.

— И что?

— Ему всё равно, кого убивать. Вот ты, например, вряд ли убьёшь того, кто тебе симпатичен.

— Обстоятельства бывают разные.

— Обстоятельства у всех одни и те же. Разными бывают только люди.

Двое охранников лупцуют третьего. Нужно его за что-то наказать. Или нужно немного развлечься. Мы не вмешиваемся. Подполковник не вмешивается. Жизнь идёт своим чередом.

Неожиданно я понимаю, что. В тот день, когда кого-нибудь вправду убьют. Его просто похоронят, не таясь и не афишируя. Возникнет кладбище за околицей. Прирастая могилками в одну сторону и бараками — в другую, наш хутор освоится, укрепится на земле, прочно войдёт в пейзаж. Мы переженимся на девках; расплодимся. И никто никогда не узнает, кем и зачем были первопоселенцы, гипсовый памятник которым. Будет стоять на центральной площади напротив здания мэрии.

— А ты как думал? — сказал на это Киряга. — Сперва острог, потом — жизнь вокруг острога; так русские города и закладываются. Но Гарик! Ударение следует ставить на слове «жизнь».

— Точно, — говорит коммерс. — Бежать отсюда надо.

Киряга улыбается:

— Вот если случится так, что о тебе все забудут, ты станешь напоминать?

— А то.

— Ну а если ты кругом должен?

— Да кто ж тогда обо мне забудет?

Киряга чешет нос.

— Зайдём по-другому. А если не забывают только потому, что рассчитывают взять в долг у тебя?

— Лучше уж так, — говорит коммерс, угрюмо отмахиваясь от случайной снежинки. И мы все за компанию машем руками.

Как-то вошло в обыкновение устраивать посиделки на улице, несмотря на холод. Киряга был за свежий воздух. Доктор Гэ был там, где был Киряга. Коммерс по-любому не мог сидеть на одном месте и предпочитал нарезать круги на просторе. Я боялся отколоться от коллектива. Иногда к нам. Прибивались Булка с подружкой. И Доктор Гэ устраивал то, что он же называл «галантные празднества».

Наша компания не была. Такой уж сплочённой. Мы вместе ели, вместе держались, отбивались всем скопом — и нас быстро оставили в покое. Потому что мы единственные. Сумели сплотиться в техническом смысле. Прочие уроды остались полужидкой зловонной массой, которую. Даже необходимость выживания не могла сподвигнуть на консолидацию. Это была просто гниль. И на её фоне мы гляделись бесконечно твёрже. Но что-то мне говорило. Что у такой твёрдости есть свои проблемы.

Поняв, что от коммерса толку не добьёшься. Киряга переключается на меня.

— Ну, Гарик? Перестал кашлять?

Что самое. Смешное. Смешное крупными буквами. Физическое здоровье у многих пошло на поправку.

— Кха-кха-кха, — кашляю я.

— Не ври, пожалуйста.

— Гарик помрёт, — говорит Доктор Гэ, — будет лежать в сосновом гробу, а Кирягин стоять рядом и зудеть: «Гарик, не ври, подымайся».

— Почему это в сосновом?

— А кто тебя в дубовый положит?

— В кусок брезента его завернут, — говорит коммерс. — В лучшем случае. Киряга, Киряга… Ты ведь говорил, что сбежишь…

— Передумал. Это нормальная работа мозга: сегодня пообещал, завтра не вспомнил. А вот у тебя, Гриша, опасная мания. Каждый день одна и та же мысль в башке. Каждый божий день, Григорий, открываешь ты глаза — а в мозгах у тебя, наоборот, дверца захлопывается. Люди квартиры запирают, когда на работу уходят, а ты — себя на семь замков, когда просыпаешься.

— Значит, когда сплю, я нормальный? А почему мне тогда тюрьма снится?

— В виде кошмаров?

— Нет, блядь, в виде рая!