Тяжелая душа: Литературный дневник. Воспоминания Статьи. Стихотворения
Шрифт:
«Отбор литературного материала совершается не наугад, что под руку попало», — справедливо замечает Ремизов, рассказывая, как писал Гоголь «Вечера на хуторе…». «То же и с воспоминанием из прочитанного: ведь лезет в голову что — то одно, определенное, а все другое, казалось бы, не менее интересное, стерлось».
Трудно себе представить, что, говоря о героях Гоголя, можно не упомянуть, хотя бы вскользь, о Хлестакове, как это делает Ремизов. И не только Хлестаков, но и не менее, чем он, для понимания Гоголя важный Подколесин — «старается». Зато «лезет в голову» Левко из «Майской ночи», Петр Петрович Петух и какая-то, из «Божьих людей» хлыстовского начала, современница Гоголя, Татьяна Ремизова.
Нет, что-то в Гоголе очень важное Ремизов проглядел, чем-то своим, тоже очень важным, его наделил. На самом деле Гоголь был и проще и страшнее, чем это снится Ремизову, но его сон о Гоголе — не пустой. О нет!
Полная противоположность этому сну — статья Александра Шика [115] «Парижские дни Гоголя». На ней отдыхаешь от ремизовского кошмара. Интересно — все, все мелочи, все подробности. И сколько бы их ни было — все мало, хочется еще, кажется, что чего-то самого интересного, самого главного не узнал, проглядел, не понял. Но чем больше узнаешь, как Гоголь ел, пил, спал, гулял, страдал запором, стоял в театральных очередях, ходил в Лувр, тем он — нереальнее, неуловимее, фантастичнее. Удивительно странное ощущенье — то же, что часто испытываешь, соприкасаясь с такими его, совсем не фантастическими, героями, как Чичикова или Хлестаков. Никогда ничего подобного не могло бы произойти с Чеховым.
115
Шик Александр Адольфович (?—1968) — критик, искусствовед. В эмиграции с начала 1920-х гг. Сотрудник парижской газеты «Русская мысль» и нью-йоркского «Нового журнала». В № 2 «Опытов» Шик напечатал отрывок «Парижские дни Гоголя» из своего цикла «Русские во Франции».
Чтобы покончить с воспоминаниями, следует отметить интересные и хорошо написанные «Мелочи о Горьком» [116] Юрия Анненкова, ничего нового, впрочем, к горьковской легенде не прибавляющие, а также воспоминания о Ходасевиче В. Ледницкого [117] , где очень много о Ледницком и очень мало о Ходасевиче. Но обширное автобиографическое вступление охотно Ледницкому прощаешь — он, кстати, перед читателем за него извиняется: оно не только оправдано, а и открывает новый для нас мир — мир русско-польских отношений, которым в литературных кругах Москвы и Петербурга мало интересовались и были не правы.
116
«Мелочи о Горьком» (Опыты. 1953. № 2) — очерк Анненкова, вошедший в его книгу мемуаров «Дневник моих встреч. Цикл трагедий» (т. 1–2,1966). Юрий Павлович Анненков (1889–1974) — живописец, график, прозаик, театральный художник, художественный и театральный критик, режиссер, мемуарист. После командировки в Венецию в 1924 г. принял решение в Россию не возвращаться и поселился в Париже. Печатался под псевдонимами: Наталья Белова, Борис Темирязев и др. В 1930-е годы увлекся кинематографом, создал декорации и костюмы к нескольким десяткам фильмов. Лауреат премии «Оскар».
117
…воспоминания о Ходасевиче… — «Воспоминания и литературные заметки» (Опыты. 1953. № 2) Вацлава Александровича Ледницкого (1891–1967), литературоведа и критика, сотрудника «Нового журнала».
Сказать что-либо по поводу статьи В. Вейдле [118] : «Об иллюзорности эстетики и о жизненной полноте искусства» — трудно, потому что ее при всем желании прочесть невозможно, во всяком случае, до конца. После двух-трех страниц, а их 22 большого формата, — принужден остановиться, будто жуешь вату. Еще немного, и задохнешься. Наборщик, умудрившийся эту статью набрать, совершил подвиг.
Но что случилось, как могло выйти из-под пера Вейдле нечто столь неудобочитаемое?
118
Вейдле Владимир Васильевич (1895–1979) — критик, литературовед, искусствовед, поэт, публицист, мемуарист. В эмиграции с 1924 г. В 1932–1952 гг. профессор кафедры истории христианского искусства и западной Церкви в Богословском институте (Париж). Автор книг «Умирание искусства» (1937), «Задача России» (1954), «Безымянная страна» (1968) и др.
То ли дело добрый старый Степун [119] ! Его статья «Кино и театр», нисколько не менее метафизическая, чем статья Вейдле, доходит и до среднего читателя. А тема обеих статей, как это на первый взгляд ни странно, в сущности — одна. И может быть, заглавие «Об иллюзорности эстетики» и т. д. к статье Степуна подходит гораздо больше, чем к статье Вейдле. Но Степун не побоялся тему «снизить» и благодаря этому вопрос о киноискусстве поставил правильно, т. е. поднял его до уровня проблемы религиозной. А те историософские выводы, к каким он в связи с этой проблемой приходит, в достаточной мере свидетельствуют, что, избрав «узкий путь», он не только не потерял ничего, но многое приобрел и что скромность и смирение не исключают смелости. А Вейдле, желая в каком-то неправедном порыве «объять необъятное», уподобился вулкану, извергающему вату. Впрочем, язык заплетается подчас и у Степуна. Например: «…со своею духовною убогостью» вместо «со своим духовным убожеством». Но это лишь оттеняет степуновский шарм.
119
Степун Федор Августович (1884–1965) — философ, прозаик, публицист, критик, теоретик театра и кино. 22 ноября 1922 г. выслан из России в Германию. Профессор Дрезденского университета (1926–1937), соредактор журнала «Новый град» (1931–1939). В 1947–1965 гг. профессор Мюнхенского университета. Основатель издательства «Товарищество зарубежных писателей» при Центральном объединении политических эмигрантов (ЦОПЭ) и альманаха «Мосты» (1958–1970). Автор книг «Основные проблемы театра» (Берлин, 1923), «Бывшее и несбывшееся» (т. 1–2,1956), «Достоевский и Толстой: Христианство и социальная революция» (на нем. яз.; 1961), «Встречи» (1962) и др.
Что до статьи Ю. Марголина [120] «О лжи», то она интересна и значительна, но отнюдь не как задуманный автором философский трактат, серьезной критики, кстати, не выдерживающий, а со стороны чисто эмоциональной. Важна та сила, с какой Марголин отрицает ложь во всех ее проявлениях. Это почти физиологическое отвращенье ко лжи важнее всяких о ней умствований и никакого философского обоснованья не требует. Размышлять о лжи, конечно, никому не возбраняется, как вообще не возбраняется размышлять о чем угодно. Но Марголин не прав, утверждая, что до сих пор о лжи мало думали и мало говорили и что философски обоснованную теорию представить себе нельзя. Напротив, одна из заслуг — и не малая — современной философской мысли в том, что она методологически правильно и религиозно праведно трактовать вопрос о лжи как проблему автономную отказалась, включив ее в общемировую проблему зла. Не ложь, а зло «как океан объемлет шар земной». Но непримиримая борьба автора «Путешествия в страну Зэ-ка» с ложью, этой самой ужасной формой зла, свидетельствует о его исключительной душевной чистоте и неподкупной совести, явлениях в наши дни редчайших, пренебрегать которыми было бы непростительной ошибкой.
120
Марголин Юлий Борисович (1900–1971) — прозаик, поэт, критик. В эмиграции (Германия, Польша) с начала 1920-х гг. С июня 1940 по июнь 1945 г. в заключении и ссылке на Алтае. Репатриирован в Польшу, откуда выехал в Израиль. Его сестры Ольга (жена В.Ф. Ходасевича) и Марианна погибли в фашистском лагере Освенцим.
Что можно сказать о Н. Клюеве больше того, что сказал о нем Ю. Иваск [121] , не считая, конечно, тех фактов из жизни поэта, которые ни его здешним друзьям, ни его критикам еще неизвестны?
И все-таки многое в Клюеве непонятно. Так, например, в некоторых его стихах как будто что-то китайское — да! И кажется, что Клюев мог бы с таким же успехом быть китайским мандарином, с каким он был или казался олонецким мужиком. Мысль, может быть, дикая, а может быть, нет.
121
…о Клюеве больше того, что сказал о нем Ю. Иваск… — См. статью «Клюев (1887–1937)» (Опыты. 1953. № 2). Свою негативную оценку творчества Клюева Иваск повторил и в № 4: «Ужасна клюевщина: вся эта сусальная китежская Русь, все это лубочное неонародничество… Пестрит в глазах, звенит в ушах от его словечек — олонецких, хлыстовских и им самим выдуманных… «Крестьянский поэт», но ведь вместе с тем и декадент, даже почище многих других декадентов: серебряный крест поверх русской рубашки, а глаза подведены, намазан…»
Необыкновенная утонченность рисунка клюевских стихотворений, их почти фарфоровая хрупкость при совершенной внутренной неподвижности — разве это не напоминает Китай, его душу, его искусство?
Но в чем, собственно, личность Клюева находит свое полное выраженье, что для нее наиболее характерно? Фольклор? Хлыстовство? Скопчество? Оставим Китай — вот другой парадокс: клюевский «Плач о Есенине» [122] поразительно похож на плач Изиды [123] об Озирисе, Иштарчо [124] о Таузе, Гильгамеша [125] об Енгиду [126] — на вечный плач человечества об Адонисе [127] . Следовательно, фольклор ни при чем, как ни при чем христианство, ничего общего с клюевским китайским православием не имеющее. Ну а хлыстовство и скопчество всегда были и будут, последнее особенно. Ничего специфически русского, специфически христианского в них нет. Что же, в таком случае, остается от Клюева? А это — как когда. Иногда — ничего, а иногда чистая поэзия.
122
«Плач о Есенине» (1927) — поэма Николая Алексеевича Клюева (1887–1937), написанная на смерть С.А. Есенина, с которым Клюева связывали некоторое время тесные отношения духовного наставничества.
123
Изида, Исида — в египетской мифологии богиня плодородия, воды и ветра, символ женственности, супруга Озириса (Осириса), бога производительных сил земли, убитого на пиру заговорщиками.
124
Иштарчо, Иштар — в аккадской мифологии богиня плодородия и плотской любви, оплакивающая смерть Тауза, одного из своих возлюбленных.
125
Гильгамеш — аккадский мифоэпический герой.
126
Енгиду, Энкиду — герой, сподвижник и друг Гильгамеша, вместо него принявший на себя гнев богов: они приговорили его к смерти от неизлечимой болезни.
127
Адонис — в греческой мифологии жертва разгневанного Аполлона, который убийством мстит его возлюбленной богине Афродите за то, что она ослепила сына Аполлона. Горько оплакивая Адониса, Афродита превращает его в цветок. Из его крови расцветают розы, а из слез Афродиты — анемоны.
В отделе художественной прозы — три имени: Г. Газданов [128] , В. Яновский [129] и неизвестный Д. Лехович [130] .
Газданов из новых русских писателей, начавших свой путь за рубежом, пожалуй, самый талантливый. Он ласков, находчив, и есть в нем какое-то приятное «струенье». Тема его рассказа «Княжна Мэри» — в сущности, анекдот. Но Газданова это не испугало. Он, как настоящий художник, знает, что «все ново под луной», что душа человека — тайна и что при творческой воле никакие банальности, никакие общие места не страшны. Среди своих собратьев он, может быть, всех ближе к магии — этой редко достижимой, единственной цели всякого подлинного искусства.
128
Газданов Гайто (Георгий) Иванович (1903–1971) — прозаик, критик. В 1919 г. в составе Добровольческой армии Врангеля эвакуировался в Галлиполи. С 1923 г. в Париже (грузчик в порту, ночной таксист). Первый рассказ напечатал в 1926 г. Автор девяти романов, создавших ему репутацию одного из самых талантливых прозаиков эмиграции.
129
Яновский Василий Семенович (1906–1989) — прозаик, врач. В эмиграции с 1922 г. (Варшава, Париж, Нью-Йорк). Автор мемуаров «Поля Елисейские. Книга памяти» (1983).
130
Лехович Дмитрий — автор рассказа «Расстрел» (Опыты. 1953. № 2) и рецензии на мемуары А.И. Деникина «Путь русского офицера» (Опыты. 1954. № 3).
Что до рассказа В. Яновского «Записки современника», то он вызывает противоречивые чувства, как вообще все творчество этого писателя, особенно за последние годы.
Яновский — определенно талантлив, прекрасно владеет языком, имеет вкус и не лишен такта. Но он мог бы достичь в своей области значительно большего, если б не его… болезнь. Иначе не могу назвать то, что с ним происходит. Сначала все в его повествовании превосходно, интересно, остроумно, свежо, глубоко, но вдруг — «припадок». Все летит к черту. Ни меры, ни вкуса, ни глубины — сплошное кривлянье, гаерство, нестерпимая пошлость. Жаль. Правда, жаль. Но самое печальное — это что Яновский свою болезнь явно предпочитает здоровью и свое припадочное состоянье принимает за творческий экстаз. А как хорошо, с какой тонкой иронией можно бы описать в «Записках современника» собачьи похороны. Ведь хватило же у Яновского и вкуса и таланта на сцену в эльзасском трактире, где жандармы ловят «беглого мертвеца».
Все дело в мере, во внутренней, дисциплине, и хорошо сказал Наполеон: «Tout се qui est e xagere est innsignifiaint» [131] .
Рассказ Д. Леховича «Расстрел» лучше бы просто обойти молчаньем. Печатать его, во всяком случае, не следовало, и, печатая его, редакция совершила ошибку. Не потому, что рассказ плох, наоборот: он слишком литературен. Тема же его из числа тех, что никакой литературной обработки не выносит. Единственно приемлемая для нее форма — либо дневник, либо воспоминанья. Как пример, можно привести «Рассказ латышского крестьянина, бежавшего из СССР», напечатанный в 34-м номере «Нового журнала».
131
Все непомерно или несущественно (фр.).