Тяжелая душа: Литературный дневник. Воспоминания Статьи. Стихотворения
Шрифт:
Что он будет спасен — на это у нее прямых указаний нет нигде, может быть, оттого, что все-таки всего она не знает. Но она, вместе с ним, надеется.
Все решено от Духа Свята, Он держит всех судеб ключи, Он всех спасет… [493]Мировая гармония! Вот та райская музыка, какую она слышит в аду сквозь свиной хрип дьявола. И ее она не променяет ни на что на свете, ни на какие «белые одежды» [494] , ни на какие чудеса неба и земли.
493
Все решено от Духа Свята… — Из стих. «Успокойся!»(1904).
494
«Белые одежды» — библейский символ чистоты, непорочности, праведности, близости к Богу. В Апокалипсисе (гл. 3, ст. 4, 5) говорится, что те, кто не запятнал свои души грехами и преступлениями, будут как достойные награды за подвиг жизни ходить вместе с Господом облаченными в белые одежды.
Мережковский так и умер, не догадавшись, что его прославленная идея Третьего Царства, из которой он, по свидетельству Гиппиус, сделал «религиозную идею всей своей жизни и веры», — мечта дьявола о мировой гармонии. Но именно этой своей глубокой, подземной и как бы «антихристианской» основой Мережковский и силен. Перед другими строителями «Града Божия» — отвлеченными идеалистами — у него то преимущество, что те строят на песке или начинают с купола, он же опускается на глубину, на какой «Граду Божию» на земле только и может быть положено прочное основание, — на глубину ада, на дно «ледяного озера».
Его расцвет, пышный и неожиданный, сразу после бегства из России, длится около пятнадцати лет, между 1920 и 1935 гг. Но как раз этот период для Гиппиус — период упадка. На нее точно находит какое-то затмение. Она погружается в полную безнадежность, на самое дно «ледяного озера».
В 1905 г. у нее еще была надежда или «надежда на надежду», — как она пишет в том же письме Философову в Богдановское. «Не вечна мука, должно быть, — кажущаяся нам вечной: потому что за мгновением ощущения ее вечности, той же душе дается, в следующее — надежда на надежду на выход».
А теперь — нет даже этого. Время для нее как бы застыло на ощущении вечности муки:
Единый миг застыл и длится, Как вечное раскаянье… Нельзя ни плакать, ни молиться… Отчаянье! Отчаянье! [495]Когда-то она легкомысленно объявляла:
Приемлю жребий мой — Победность и любовь.И вот ни победы, ни освобождения, а — ледяная тюрьма, где она, как общипанная райская птица, сидит и удивленно страдает. «Страдания нельзя простить иначе, как оторвавшись от жизни, — записывает она в «Заключительном слове». — Ибо все страдание — от любви. Всяческой — сознательной и бессознательной притом, потому что всякая любовь (жизнь) есть потеря».
495
Единый миг застыл и длится… — Из стих. «Земля» (1908).
Да верила ли она хоть когда-нибудь в любовь или затмение на нее нашло уже там — в вечности?
Кто-то из мрака молчания Вызвал на землю холодную. Вызвал от сна и молчания Душу мою несвободную. [496]В своем первом, дошедшем до нас дневнике она в марте 1893 г. отмечает: «Да, верю в любовь [497] , как в силу великую, как в чудо земли… Верю, но знаю, что чуда нет и не будет». Через тридцать лет, в «Заключительном слове», она эту мысль доводит до конца: «Всякая любовь побеждается, поглощается смертью». Смерть — вот за какой, из глубины вечности идущей на нее, тучей скрывается солнце любви. Его редкие, тусклые, мгновенные лучи она ловит с жадностью:
496
Кто-то из мрака молчания… — Из стих. «Молитва» (1897).
497
«Да, верю в любовь…» — Из дневника «Contes d'amour».
Но эта ее молитва не будет услышана. Впереди еще почти 20 лет жизни. Но ей на земле делать больше нечего.
Ни слов, ни слез, ни вздоха — ничего Земля и люди недостойны. [499]И она свой билет — «приглашение на казнь» — почтительнейше Богу возвращает.
498
Господь, Господь мой, Солнце, где Ты? — Из стих. «Август» (1904).
499
Ни слов, ни слез, ни вздоха — ничего… — Из стих. «Наставление» (1925).
И опять вспоминается Лермонтов:
И проклял Демон побежденный Мечты безумные свои. И вновь остался он, надменный, Один, как прежде, во вселенной Без упованья и любви!.. [500]МИС ТИФИКАЦИЯ [501]
Удивительно, как вокруг имени людей известных, не говоря уже о прославившихся знаменитостях, создается легенда, ничего общего с их сущностью не имеющая. За примером ходить недалеко: З.Н. Гиппиус.
500
И проклял Демон побежденный… — Из поэмы «Демон» Лермонтова.
501
Мис Тификация. Возрождение. 1955. № 47 (под названием «Неистовая душа», с разночтениями).
Принято почему-то считать, что она была рассеяна, бестолкова, вечно все путала и в делах житейских не смыслила ничего, словом — отвлеченная интеллигентка, типа профессора А.А. Мейера [502] , долго не понимавшего, отчего у него болят ноги. А болели они оттого, что он носил два левых сапога.
Приблизительно в этом духе, но с декадентской томностью и неизменными «русалочьими глазами» изображает ее Б.К. Зайцев [503] в своей книге о Чехове.
502
Мейер Александр Александрович (1875–1939) — религиозный мыслитель, философ-культуролог, публицист. Один из теоретиков «мистического анархизма» (наряду с Г.И. Чулковым). Участник дискуссий в Религиозно-философском обществе. В 1910-е гг. взгляды Мейера и Гиппиус на современное общественное движение во многом совпадали. В 1918 г. — один из учредителей Вольной философской ассоциации (Вольфилы). В декабре 1928 г. был арестован и отправлен в Соловецкий концлагерь. Отбыл срок в 1935 г.
503
…изображает ее Б.К. Зайцев… — См. «Чехов» (1954) в изд.: Зайцев Б.К. Собр. соч.: В 11 т. Т. 5. М.: Русская книга, 1999. О Гиппиус Зайцев пишет: «…ленивая и слегка насмешливая, со своими загадочно-русалочьими глазами…» (С. 388).
Чехов, впервые попавший за границу [504] (он путешествовал со знаменитым Сувориным [505] ), встретился в Венеции с Мережковскими. И вот Зинаида Николаевна будто бы ему сказала — Зайцев передает этот разговор в лицах, — что они за стол и квартиру платят 18 франков в неделю. Так по крайней мере понял Чехов, поспешивший написать об этом сестре в Москву. Потом оказалось, что 18 не в неделю, а в день, — З.Н. напутала, ибо, как замечает Зайцев, «в юности она так же все путала, как и в старости, в Париже».
504
Чехов, впервые попавший за границу… — А.П. Чехов, приняв предложение А.С. Суворина совершить путешествие в Италию и Францию, выехал за границу 18 марта 1891 г. В Венеции 24 марта они встретились с Мережковскими.
505
Суворин Алексей Сергеевич (1834–1912) — прозаик, драматург, публицист, мемуарист. Владелец книжного издательства, в котором выходили газета «Новое время» (с 1876 г.), журнал «Исторический вестник» (с 1880 г.). На паях с П.П. Гнедичем и П. Д. Ленским организовал в Петербурге частный театр (1895–1917), который с 1912 г. назывался Театром литературно-художественного общества имени А.С. Суворина.
На самом деле ничего Гиппиус не напутала, а ввела Чехова в заблуждение совершенно сознательно.
«Я просто ничего не забываю» [506] , — говорит она в одном из последних стихотворений. Особенно же она запоминала цифры и при случае всегда это подчеркивала. Она их любила:
Хочешь знать, почему я весел? Я опять среди милых чисел. Как спокойно средь цифр и мер. Тих и строен их вечный мир. [507]506
«Я просто ничего не забываю»… в одном из последних стихотворений… — Имеется в виду стих. «Я был бы рад, чтоб это было…» (1944), посвященное Злобину, где есть строка: «Я ж — ничего не забываю». См. также в стих. «Стены» (1932): «Я ничего не забываю».
507
Хочешь знать, почему я весел?.. — Из стих. «Негласные рифмы» (1925).
Да и средства, с какими путешествовали тогда Мережковские, были ограничены. Расходы записывались, и счет, как всегда, вела З.Н. Что стоимость венецианского пансиона была ей известна в точности — сомнению не подлежит. Но она решила над Чеховым подшутить, благо представился случай. Она вообще любила мистифицировать — черта, мало кому в ней известная, сближающая ее странным образом с А.М. Ремизовым. Недаром говорили о ней в шутку, что она — англичанка, Мис Тификация.
Чехов, восторгавшийся всем заграничным, в частности дешевизной, ее забавлял; забавлял и, кажется, чуть-чуть раздражал. В своих воспоминаниях «Живые лица» она, впрочем, рассказывает не без добродушия, как ему в Венеции все хотелось «на травке» посидеть. Жаль, что Зайцев не перечел этих страниц Гиппиус. О Чехове он, наверно, нового ничего не узнал бы, но о Гиппиус кое-что мог бы узнать, о ее памяти, например.