Чтение онлайн

Затем, наконец, церемония закончилась, мы стали мужем и женой с кольцами на пальцах, и он поцеловал меня… Самым теплым и счастливым поцелуем в моей жизни…

И затем…

Все обернулось кровью, ужасом и страданиями.

Тот идеальный момент разбился вдребезги, как стекло, расколовшись на тысячу осколков, которые, падая, порезали каждую частичку меня.

Мой отец предал Галло. Он также предал меня.

И мой брат пытался убить человека, которого я люблю.

Он приставил пистолет к голове Себастьяна. Он попытался нажать на курок.

И остальные из них…

Я не знаю, сколько погибло.

Моя рука взлетает ко рту, когда я понимаю, что я даже не знаю, жив ли Себастьян. Последнее, что я помню, это мой дядя Вейл, наставляющий пистолет на моего мужа, и я, прыгающая между ними…

Я прикасаюсь к своему плечу, которое настолько затекло и ноет, что кажется каменным. Снова я слышу этот звенящий звук, который преследует меня при каждом движении.

Я чувствую, как толстая повязка обматывает мою грудь от плеча до спины. А также изодранные и грязные остатки моего свадебного платья. И затем я вижу вокруг моих запястий и лодыжек… наручники. Железные браслеты, прикрепленные к цепям.

Я снова поднимаю запястье, дергая.

У меня ограниченная подвижность, потому что эти цепи, по-видимому, прикручены болтами.

Я издаю тихий стон. Это звучит очень жалко в этом темном, унылом пространстве.

Я понятия не имею, кто посадил меня в это подземелье и приковал к стене. Я не знаю, где я, если я вообще все еще в Чикаго. Я едва вижу комнату, в которой нахожусь, я чувствую, как стены смыкаются вокруг меня.

Все, что я знаю наверняка, это то, что я сижу на матрасе, укрыв ноги единственным тонким одеялом.

Я все еще в свадебном платье, но тиары, в которой я была, той, что принадлежала моей матери, больше нет. Как и моих туфель.

Я лихорадочно нащупываю свою левую руку правой.

По крайней мере, мое кольцо все еще на месте. Я касаюсь этого маленького обруча с прекрасным бриллиантом, крутя его на пальце.

Я не знаю, что бы я делала, если бы потеряла и это тоже.

Мне хочется плакать, но я не позволю себе этого.

Я не знаю, кто мог смотреть или слушать.

Поэтому вместо этого я сворачиваюсь в клубок, чувствуя непрекращающуюся пульсацию в плече и вопреки всему надеясь, что Себастьян все еще жив.

Я не знаю, сколько я лежала в темноте.

Я знаю, что несколько раз засыпала и мне очень хотелось пить.

Наконец, после того, что кажется вечностью, дверь со скрипом открывается и загорается свет.

Я сажусь на матрасе, моргая от слепящего света.

В дверях стоит фигура, которую я узнаю сразу: мой высокий, сильный, неизмеримо красивый муж.

Я пытаюсь вскочить на ноги, чтобы подбежать к нему, но цепи сковывают меня, и ноги подкашиваются подо мной. Я чувствую острую боль в плече и сильную волну тошноты, которая заставляет меня тяжело опуститься на матрас.

Для меня лучше, что я не могу броситься в объятия Себастьяна, потому что он уже отворачивается от меня с выражением отвращения на лице.

— Не прикасайся ко мне, — говорит он белыми, как мел губами.

Выражение его лица не похоже ни на что, что я видела раньше: ярость и отвращение. Как будто он меня чертовски ненавидит.

Это настолько непохоже на то, как Себастьян обычно смотрит на меня, что я могу только растерянно моргать, удивляясь, как этот человек, который всего несколько дней назад был готов отправиться ради меня на край света, теперь может относиться ко мне, как к дерьму на подошве ботинок.

Затем я присматриваюсь немного внимательнее к глубоким, похожим на синяки пятнам у него под глазами, и осунувшимся щекам, и страданию в его глазах, скрывающемуся за этой яростью. И я знаю, что кто-то умер. Может быть, много людей.

— Себастьян, — я хриплю. У меня пересохло в горле. Трудно говорить.

Он морщится, как будто даже слышать свое имя на моих губах для него слишком.

— Не надо, — он говорит снова.

Я не знаю, что он запрещает мне делать на этот раз. Говорить? Смотреть на него? Может быть, просто существовать…

— Что случилось? — я спрашиваю его.

Он так зол, что трясется всем своим внушительным телом.

— Ты знаешь, что произошло, — он шипит.

— Мой отец предал тебя, — говорю я. — Но, Себастьян, я не знала! Я…

— НЕ ЛГИ МНЕ! — рычит он.

Его лицо искажено яростью, кулаки сжаты по бокам. Он делает один резкий шаг ко мне, прежде чем остановиться, как будто хочет разорвать меня на части этими руками.

Я отшатываюсь от него, и, возможно, именно это останавливает его, потому что он резко выпрямляется, и я вижу мельчайший блеск в его глазах, как будто его ярость удивила даже его самого.

Он смотрит на меня сверху вниз. Я знаю, что, должно быть, выгляжу грязной, страдающей, жалкой. Но какую бы симпатию это ни вызывало раньше, какое бы слабое воспоминание о любви ни таилось в нем, он безжалостно подавляет это. Он моргает, и его лицо снова становится чужим. Хуже, чем незнакомец, это лицо врага.

— Ты меня подставила, — говорит он, его голос холоднее, чем эти каменные стены. — С того момента, как мы встретились, ты лгала мне. Похитителя не было. Это был один из людей твоего отца. А потом, когда я не позвонил тебе после…

Он наблюдает за моим лицом, подтверждая каждое слово, слетающее с его губ.

— Затем ты снова набросилась на меня, на аукционе свиданий. Это не было совпадением. Ты знала, что я буду там.

Я никогда не плачу. Прошло много лет с тех пор, как я давала волю слезам. Но сейчас я чувствую, как они стекают по моим щекам, тихие и горячие.

— Мне жаль, — говорю я. — Я хотела сказать тебе…

— Ты ГРЕБАНАЯ ВРУНЬЯ, — говорит Себастьян. — Я не верю ни одному чертову слову, которое слетает с твоих уст.

Я не могу этого отрицать.

Я должна была сказать ему правду, как только поняла, что влюбляюсь в него.

Я должна была сказать ему, когда он показал мне пианино матери.

Я должна была сказать ему той ночью на пляже, когда он лишил меня девственности.

Я должна была сказать ему в планетарии, когда он сделал предложение.

У меня было так много возможностей, и я никогда ими не пользовалась. Потому что я был трусихой. И эгоисткой. Я боялась, что мой отец причинит мне боль. И еще больше боялась, что Себастьян бросит меня.