Тысяча И Одна Ночь. Книга 4
Шрифт:
Потом она запечатала письмо и подала его мне, и я взял его и пошёл к дому Джубейра ибн Умейра ашШейбани. И оказалось, что Джубейр на охоте, и я сел подождать его, и пока я сидел, вдруг он приехал с охоты, и когда я увидел его верхом, о повелитель правоверных, мой разум смутился от его красоты и прелести. И Джубейр обернулся и увидел, что я сижу у ворот его дома, и, увидев меня, сошёл с коня, и, подойдя ко мне, обнял меня и приветствовал, и представилось мне, что я обнял весь мир со всем, что в нем есть. Потом он вошёл со мной в дом и посадил меня на свою постель и велел подать столик. И подали столик из хорасанского клёша с золотыми ножками, и были на нем всякие кушанья и всевозможное мясо, пожаренное на сковородке или на вертеле, и подобное этому. И, усевшись за столик, я стал внимательно его разглядывать и увидел, что на нем написаны такие стихи..."
И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.
Когда же настала ночь, дополняющая до трехсот тридцати, она сказала: "Дошло до меня, о счастливый царь, что Али ибн Мансур говорил: "И, усевшись за столик Джубейра ибн Умейра аш-Шейбани, я стал внимательно его разглядывать и увидел, что на нем написаны такие стихи:
Постой с журавлями ты у табора мисок, И в стане расположись жаркого и дичи. Поплачь о птенцах ката, - о них вечно плачу я, - О жареных курочках с цыплятами вместе. О горесть души моей о двух рыбных кушаньях На свежей лепёшечке из плотного теста! Аллаха достоин ужин тот! Как прекрасен он, Коль зелень макаю я в разбавленный уксус, И рис в молоке овец, куда погружаются Все руки до самого предела браслетов. Терпенье, душа! Аллах, поистине, милостив. И если бессилен ты, он даст тебе помощь.Потом Джубейр ибн Умейр сказал: "Протяни руку к нашему кушанью и залечи нам сердце, поев нашей пищи".
– "Клянусь Аллахом, - ответил я ему, - "Я не съем ни одного кусочка твоего кушанья, пока ты не исполнишь моей нужды!" - "Что у тебя за нужда?"спросил он. И я вынул письмо, и, когда Джубейр прочитал его и понял, что в нем было, он разорвал его и кинул на землю и сказал мне: "О ибн Мансур, каковы бы ни были твои нужды, мы их исполним, кроме этой, которая относится к написавшей это письмо, - на её письмо нет у меня ответа".
И я поднялся сердитый, а он уцепился за мой подол и сказал мне: "О ибн Мансур, я расскажу тебе о том, что она тебе сказала, хотя меня и не было с вами".
– "Что же она мне сказала?" - спросил я, и Джубейр ответил: "Разве не сказала тебе написавшая это письмо" "Если ты мне принесёшь от него ответ, у меня будет для тебя пятьсот динаров, а если не принесёшь мне от него ответ, у меня будет для тебя, за то, что ты сходил, сто динаров?" - "Да", - ответил я. И юноша сказал" "Сиди сегодня у меня - ешь, пей, наслаждайся и веселись и возьми себе пятьсот динаров". И я сидел у него и ел, и пил, и наслаждался, и веселился, и развлекал его рассказами, а потом я сказал: "О господин, нет в твоём доме музыки?"
"Мы уже долгое время пьём без музыки", - ответил он мне. А потом позвал кого-то из своих невольниц и крикнул: "О Шеджерет-ад-Дурр!" И невольница ответила ему из своей комнаты, а у неё была лютня - изделие индусов - завёрнутая в зелёный шёлковый чехол. И невольница пришла и села и, положив лютню на колени, прошлась по ней на двадцать одни лад, а затем она вернулась к первому ладу и, заведя напев, произнесла такие стихи:
"Кто не вкусил любви услады и горечи, Отличить не может сближения от разлуки тот, Точно так же тот, кто отклонится от путей любви, Отличить не может пути крутого от ровного, Неизменно я возражал влюблённым, покуда сам Её горечи и услад её не изведал я, Я не выпил чаши насильно я её горечи, Не унизился перед рабам её и владыкой я. Как часто ночь любимый проводил со мной, И сосал я сладость слюны его из уст его. Сколь краткой жизнь ночей любви для пас была. С зарёю вместе вечер наступал её. Дал обет злой рок, что заставит он разлучиться нас, И теперь исполнил обет, им данный, суровый рок. Так судило время, и нет отмены суду его. Кто препятствовать господину станет в делах его?"И когда невольница окончила своё стихотворение, её господин закричал великим криком и упал без памяти, а невольница сказала: "Да не взыщет с тебя Аллах, о старец! Мы долгое время пьём без музыки, боясь для нашего господина припадка, подобного этому. Но ступай в ту комнату и спи там".
И я отправился в комнату, которую она мне указала, и проспал там до утра, и вдруг пришёл ко мне слуга, у которого был мешок с пятью сотнями динаров и сказал мне: "Вот то, что обещал тебе мой господин, но только не возвращайся к девушке, которая послала тебя, и пусть будет, как будто ни ты не слышал об этой истории, ни мы не слышали".
– "Слушаю и повинуюсь!"отвечал я и взял мешок и отправился своей дорогой, говоря про себя: "Девушка ждёт меня со вчерашнего дня. Клянусь Аллахом, я не премину вернуться к ней и расскажу ей, что произошло между мною и юношей, так как, если я не вернусь к ней, она, может быть, станет меня бранить и бранить всякого, кто пришёл из моей страны".
И я отправился к девушке и нашёл её стоящей за занавеской, и, увидав меня, она сказала: "О ибн Мансур, ты не исполнил моей нужды?" - "Кто осведомил тебя об этом?" - спросил я. И она оказала: "О ибн Мансур, я открыла ещё и другое: когда ты подал ему бумажку, он разорвал её и бросил и сказал тебе: "О ибн Мансур, какие бы ни были у тебя нужды, мы все исполним, кроме того, что нужно писавшей эту бумажку - нет для неё у меня ответа". И ты поднялся сердитый, и он вцепился в твой подол и сказал тебе: "О ибн Мансур, сиди у меня, сегодня ты мой гость. Ешь, пей, наслаждайся, и веселись, и возьми себе пятьсот динаров". И ты сидел у него, ел и пил, и наслаждался, и веселился, и развлекал его рассказами, и невольница спела такуюто песню с такими-то стихами, и он упал без памяти".
И я спросил её, о повелитель правоверных: "Разве ты была с нами?" И она сказала: "О ибн Мансур, разве не слышал ты слов поэта:
Сердца влюблённых, право, имеют очи, И видят то, что видящий не видит.Но только, о ибн Мансур, ночь и день не сменяются над вещью без того, чтобы изменить её..."
И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.
Когда же настала триста тридцать первая ночь, она сказала: "Дошло до меня, о счастливый царь, что девушка сказала: "Но только, о ибн Мансур, ночь и день не сменяются над вещью без того, чтобы изменить её".
И потом она подняла глаза к небу и сказала: "Боже мой и господин и владыка, как ты испытал меня любовью к Джубейру ибн Умейру, так испытай его любовью ко мне, если даже любовь перейдёт из моего сердца в его сердце".
И затем она дала мне сто динаров за мой путь, и я взял их и пошёл к султану Басры и увидел, что тот уже приехал с охоты. И я взял у него положенное и вернулся в Багдад.
Когда же наступил следующий год, я отправился в город Басру, чтобы попросить, как обычно, положенное мне жалованье, и султан дал мне положенное. И когда я хотел возвратиться в Багдад, я стал размышлять про себя о девушке Будур и сказал: "Клянусь Аллахом, я непременно пойду к ней и посмотрю, что произошло у неё с её другом".
И я пришёл к её дому и увидел, что у ворот подметено и полито, и что там стоят слуги, челядинцы и прислужники, и сказал про себя: "Быть может, забота в сердце девушки перелилась через край и она умерла, и поселился в её доме эмир из эмиров?" И я ушёл и вернулся к дому Джубейра ибн Умейра аш-Шейбани и знал, что скамьи перед ним обвалились, и не нашёл возле его дома слуг, как обычно, и тогда я сказал себе: "Быть может, он умер".
И я стал у ворот его дома и принялся лить слезы и оплакивать дом такими стихами: