Тысячеликая героиня: Женский архетип в мифологии и литературе
Шрифт:
В фольклорном пантеоне немало героинь с телесными увечьями: один из самых известных примеров – «Девушка-безручка» из сказки братьев Гримм, которая с отрубленными руками добывает себе пропитание в лесу. Художественная литература тоже изобилует подобными фигурами. В сказке Ханса Кристиана Андерсена «Красные башмаки» палач отрубает девочке безостановочно танцующие ноги – ее наказание за любовь к красоте. Лишение языка, а вместе с ним и голоса подано с особым трагизмом в другой сказке Андерсена, «Русалочка». Заглавной героине отрезают язык, когда она обменивает свой голос на пару ног, которые позволяют ей идти вперед в стремлении обрести не только любовь принца, но и человеческую душу. А уже совсем в другой литературной среде родился странный сюжет о Эллен Джеймс, одной из героинь романа Джеймса Ирвинга «Мир глазами Гарпа» (1978). Одиннадцатилетняя Эллен подвергается нападению насильников, отрезавших ей язык, и вслед за этим становится объектом поклонения для «джеймсианок», которые в знак солидарности с ней тоже лишают себя языка.
Отрезая жертве язык, преступники, безусловно, рассчитывают на то, что она уже не сможет рассказать о совершенном над ней насилии. Все, что ей останется, – демонстрировать свои увечья, сопровождая это жестикуляцией, которая может быть гротескной в своей отчаянности. А там, где неграмотность – норма, такая жертва не может указать на своего обидчика, из-за чего попадает в особую категорию пострадавших. Как отмечает литературовед и историк культуры Сара Горовиц, отдельно взятый акт вырезания языка может также олицетворять собой коллективное лишение прав и голоса целой категории людей – быть символической репрезентацией многовекового принуждения женщин к молчанию. Образ вырезанного языка не только шокирует своей исторической достоверностью, но и имеет мощное символическое значение {90} .
90
Sara R. Horowitz, "The Wounded Tongue: Engendering Jewish Memory," в Shaping Losses: Cultural Memory and the Holocaust, ed. Julia Epstein and Lori Hope Lefkovitz (Champaign: University of Illinois Press, 2001), 110.
Однако у лишенных дара речи женщин остаются другие инструменты для высказывания, и Филомела доказывает, что так называемая женская работа (ткачество, шитье, декоративная отделка) может быть формой не только творческого самовыражения, но и коммуникации. Гобелены, ткань, вышивка могут рассказывать истории. Вот как Эдит Гамильтон описывает бедственное положение Филомелы и неожиданный выход, который она нашла: «Она оказалась под замком, она не могла говорить, а письменность в те времена была еще неизвестна. Терей чувствовал себя в полной безопасности. Однако, хотя люди еще не умели писать, они могли сообщать друг другу об известных им вещах, не прибегая к словам, поскольку они были искусные ремесленники, такие мастера своего дела, которых теперь уже давно нет… И Филомела обратилась к своему ткацкому станку. Причина ясно и четко изобразить на ткани свою судьбу у нее была гораздо более важной, чем у любой другой ткачихи» {91} . Тесная связь «языка» ткачества со сказительством и изобличающая сила таких историй многое говорят о женском молчаливом труде в дописьменных культурах {92} .
91
Гамильтон Э. Мифология.
92
Кэрен Роу (Karen E. Rowe) пишет: «Замысел Филомелы отражает "замысловатость" самого ткачества, его удивительную способность наделять смыслом бессодержательную субстанцию, заставлять немой материал говорить». См. "To Spin a Yarn: The Female Voice in Folklore and Fairy Tale," в Fairy Tales and Society: Illusion, Allusion, and Paradigm, ed. Ruth B. Bottigheimer (Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 1989), 56.
Странно и вместе с тем логично, что так много метафор сказительства связано с производством тканей. Мы можем закрутить сюжет, наплести с три короба, красной нитью провести ту или иную тему – все это напоминает нам о том, что раньше совместный ручной труд создавал особое социальное пространство, в котором происходил обмен историями: сначала, возможно, в форме слухов, сплетен и новостей, а позже в форме более богатых нарративов, превращавшихся с годами в слитки чистого золота народной мудрости – достояние, которое передавалось от одного поколения к другому. Возьмем, к примеру, выражение «наплести с три короба». Однако истории могут быть выдуманными, но при этом способствовать восстановлению высшей справедливости. Мы уже видели, что в фольклоре хитрость и ложь косвенно помогают раскрыть ужасные подробности страшных злодеяний. Сказки вроде британской «Мистер Фокс» демонстрируют, какой силой обладает вымышленная история о невыразимом кошмаре: рассказ о якобы не происходивших событиях используется, чтобы сообщить о реальном преступлении.
Древнегреческая мифология полнится искусными ткачихами. Самая известная из них, конечно, Пенелопа, которая, как мы помним, поставила в своих покоях огромный ткацкий станок и принялась днем ткать погребальный саван для Лаэрта, отца Одиссея, а ночью распускать готовое полотно. Другой пример – богини судьбы Мойры: Клото, прядущая нить жизни, Лахесис, эту нить отмеряющая, и Атропос, перерезающая ее. Словно надзиратели, они следят за людьми, определяя каждому положенный ему срок. И, наконец, вспомним Арахну – изобретательницу льняного полотна (а ее сын Клостер, по некоторым источникам, придумал веретено для прядения шерстяной нити). Арахна вызывает Афину (я буду использовать греческие имена, хотя наш главный источник этого мифа – текст Овидия) на состязание в ткацком мастерстве, и богиня – покровительница оливковых деревьев, кораблей и ткачества принимает вызов. Обе соперницы используют в работе мотки лучших нитей всевозможных оттенков, а также волокна из золота и серебра. Что же изображает Афина на своем полотне? Богов, восседающих во всем своем величии на тронах и наблюдающих за состязанием, в котором сама она побеждает Посейдона. В качестве предостережения для своей дерзкой соперницы в углах полотна она помещает сцены наказания смертных, посмевших бросить вызов богам {93} .
93
В своем выдающемся исследовании «мягкого материала», стимулировавшего технологическое развитие, Вирджиния Пострел указывает на то, что «древние греки почитали Афину как богиню техне: ремесла и прикладного знания, мастерства как движущей силы цивилизации». См. Virginia Postrel, The Fabric of Civilization: How Textiles Made the World (New York: Basic Books, 2020), 5
Арахна же использует состязание как возможность показать слабость богов: на своем, как все признают, прекрасном полотне она изображает сцены сексуального насилия. Здесь и Европа, которую Зевс «хитростью» похищает в обличье быка. И Астерия, мать Гекаты, которую тот же Зевс преследует в образе орла. И Леда, которая трепещет от страха под крылом лебедя: это снова Зевс, на этот раз принявший вид белоснежной птицы. В следующей сцене коварный бог предстает уже в облике человека – Амфитриона, мужа ни о чем не подозревающей Алкмены. Далее он примеряет целую череду образов: золотого дождя, пламени, пастуха, многоцветного змея, – чтобы раз за разом одерживать победу над своими жертвами. Следующим в галерее мошенников предстает Посейдон: сначала в облике быка, в котором он пытался совратить Канаку, затем – барана, в котором он сошелся с Феофаной, а после в образах коня, птицы и дельфина. Но и это не все. Мы видим также Аполлона, который «соблазняет» дев: сначала принимает вид пастуха, затем отращивает перья и, наконец, примеряет на себя львиную шкуру. Изображение этого разгула «божественных проказ» (как их назвал один переводчик), а заодно и удивительное мастерство ткачихи приводят Афину в ярость. Богиня разрывает полотно и бьет Арахну в лоб челноком. Потрясенная Арахна вешается, боясь дальнейшей расправы, а после смерти превращается в паучиху, обреченную вечно ткать паутину (паутина впоследствии тоже станет одной из метафор сказительства).
Не будем забывать, что Афина была рождена из головы Зевса – без матери, притом уже взрослая и облаченная в доспехи. Любимица Зевса, богиня-воительница, она не приемлет неподчинение Арахны высшим силам, ее нежелание смиренно и покорно склониться перед ними. Разорвать полотно, свидетельствующее о преступлениях, превратить из орудия разоблачения в инструмент принуждения к молчанию, наказать женщину превращением в бессловесную тварь – все эти методы говорят сами за себя и, казалось бы, должны были вызвать сочувствие к Арахне. Однако и преподаватели, и переводчики долгие годы вставали на сторону Афины. Вот показательный пересказ истории Арахны в сборнике Джозефин Престон Пибоди «Старые греческие народные сказки» (Old Greek Folk Stories). В нем, как и во многих других современных переложениях, Арахна терпит кару за свое тщеславие и глупость. Я приведу полный текст, чтобы передать весь ужас наказания Арахны и показать, что любой пересказ истории превращается в ее интерпретацию.
Р.-А. Уасс. Минерва и Арахна (1706)
Жила в Лидии дева по имени Арахна, что славилась на всю страну своим ткацким мастерством. Пальцы ее не уступали в проворстве пальцам Калипсо – нимфы, что семь лет держала Одиссея в плену на своем зачарованном острове. Была она неутомима, как Пенелопа, что ткала изо дня в день в ожидании супруга-героя. Так же изо дня в день ткала и Арахна. Сами нимфы собирались у ее станка: наяды выходили из вод, а дриады из лесов, чтобы полюбоваться ее работой.
– Дева, – говорили они, удивленно покачивая головами и роняя с прекрасных волос листья или клочья морской пены, – не иначе сама Афина Паллада была твоей наставницей!
Не по душе были Арахне такие слова. Не желала она признать, что кому-то обязана своим мастерством, пусть даже богине-покровительнице всех домашних ремесел, с благословения которой каждый умелец получил свой талант.
– Не учила меня Афина, – отвечала она им. – Раз она такая искусная ткачиха, пусть потягается со мной.
Вздрогнули нимфы от этих слов, а старушка, что слушала их разговор, сказала:
– Остерегайся таких речей, дочь моя. Покайся, чтобы богиня простила тебя, и никогда не равняй себя из тщеславия с бессмертными.
Арахна разорвала нить, и жужжание ее челнока враз стихло.
– Не нужны мне твои советы, – сказала она. – Я Афину не боюсь – ни ее, ни кого бы то ни было другого.
Взглянув сердито на старушку, она вдруг увидала, как та в одно мгновение обернулось высокой, прекрасной, величественной сероокой девой с золотыми кудрями, увенчанными золотым шлемом. То была сама Афина.
Все вокруг склонились в страхе и почтении, одна лишь Арахна и бровью не повела, верная своему хвастливому упрямству.
Обе девы принялись ткать в молчании, а нимфы обступили их со всех сторон, очарованные радостным жужжанием челноков, которые словно две пчелки летали взад и вперед над станками.
Нимфы обратили взоры к работе богини: на ее полотне расцветали дивными цветами замысловатые образы и фигуры – точно так же облака в лучах заходящего солнца обретают самые удивительные очертания прямо на глазах того, кто за ними следит. Нимфы вмиг догадались, что милосердная богиня ткет предупреждение, что могло бы образумить Арахну, – то были сцены ее триумфа над богами и смертными, осмелившимися бросить ей вызов.
В одном углу полотна Афина выткала повесть о своей победе над морским богом Посейдоном. Было это так: первый царь Афин поклялся назвать свой город в честь того из богов, кто преподнесет его народу самый ценный дар. Посейдон даровал городу коня. Даром Афины же было оливковое дерево – источник жизни, символ мира и процветания, – и город был назван в ее честь. Рядом она изобразила троянскую гордячку, что была превращена в журавля за то, что посмела равнять себя с богиней в красоте. Много других подобных историй развернулось на ее прекрасном полотне, и все оно переливалось разными цветами радуги и сверкало золотом и серебром.
Арахна же, потеряв голову от тщеславия, выткала на своем полотне истории, что порочили славу богов, высмеяла Аполлона и самого Зевса, изобразив их в виде птиц и зверей. Но мастерство ее было необычайно: все картины выглядели словно живые, и герои, казалось, могли вот-вот заговорить, хотя полотно было тоньше паутинки, что блестит в траве и разрывается от первых капель дождя.
Сама Афина была потрясена ее работой. Даже гнев, вызванный дерзостью смертной, не смог полностью затмить ее восторг. На мгновение богиня замерла, дивясь мастерству Арахны, но затем разорвала полотно пополам и трижды коснулась лба девы своим челноком.
– Ты будешь жить, Арахна, – сказала она. – Но раз так гордишься ты своим мастерством, ткать тебе вечно – и тебе, и всему твоему роду.
С этими словами она окропила голову девы волшебным зельем. И в тот же час померкла красота Арахны, тело ее вдруг уменьшилось, и обернулась она паучихой – да такой и осталась. Всю свою паучью жизнь она только и делала, что ткала, и в любой день под крышей можно увидеть тонкое полотно, похожее на ее работу.
Арахна выткала полотно, образы на котором выглядели как живые и «казалось, могли вот-вот заговорить», – творческий дар такой силы не уступает дару богов. Вариации этого древнегреческого сюжета о соперничестве богини и смертной можно встретить в мифах и сказках всего мира. У ленапе, или индейцев-делаваров (племени коренных американцев, исторически проживавших на северо-восточных территориях современных США и Канады), есть сказка «Откуда пошли пауки». Некоторые допускают, что она основана на мифе об Арахне, но, скорее всего, это один из независимых сюжетов о соперничестве «Создателя» и «искусной ткачихи». В этой сказке женщина, которая, как мы узнаем, носит звание «второй лучшей ткачихи во всем Мироздании», получает наказание за то, что «гордится» своим мастерством. Создатель превращает ее в паучиху {94} . Мораль: женщина может производить на свет потомство и заниматься творчеством, но если решит тягаться в своей созидательной силе с божествами, будет обвинена в высокомерии и понесет за это кару. И миф об Арахне, и сказка ленапе представляют собой свидетельство неотступного желания ограничить творческие возможности женщин: ведь их способность к деторождению (то есть созданию чего-то большего, чем просто искусственное подобие жизни), уже позволяет им конкурировать с верховными – мужскими – божествами. Выступая в роли сказительниц, распространяющих нелицеприятную правду, мастерицы-ткачихи создают угрозу статус-кво, но если уменьшить их до размеров паука и заставить ткать свою паутину где-нибудь в темном углу или высоко наверху, под балками крыши, можно надеяться, что их труд никогда не заметят.
94
«Как появился паук» (How the Spider Came to Be), рассказано Темакамокскомехету его другом Мишелем Поющим Котенком. Посольство коренных американцев (Native American Embassy), http://www.nativeamericanembassy.net/www.lenni-lenape.com/www/html/LenapeArchives/LenapeSet-01/spider.html.
О «паучьем» фольклоре можно рассказать еще многое, и раз уж мы заговорили о связи между паутиной и ткачеством, о прядении и сказительстве, нужно также вспомнить и Ананси из африканских преданий. Этот бог, покровитель языка и сказительства, стал известен на Карибских островах и на юге США как «тетушка Нэнси», просто «Нэнси» или «мисс Нэнси». Эти паучихи-сказительницы (и пауки-сказители) могут быть как злыми, так и добрыми – все зависит от источника. Женские вариации Ананси постоянно бросают вызов общественным устоям, а также предают огласке постыдные деяния и скандалы, ранее стыдливо скрытые за ширмой, на которой начертано «у нас так принято». Прежде чем говорить о том, как женщины вырабатывали новые стратегии – уже не визуальные, а вербальные – для разоблачения преступников и их злодеяний, давайте вновь обратимся к истории Филомелы и посмотрим, как менялось ее восприятие с течением времени и какое влияние она продолжает оказывать на нас вплоть до сегодняшнего дня.
Элис Уокер, современная афроамериканская писательница и феминистка, воспользовалась метафорой женского труда: по ее словам, она пыталась «сделать такое безумное лоскутное одеяло» и написать историю, которая бы «прыгала из одного времени в другое, раскрывалась бы на множестве разных уровней и включала бы в себя миф» {95} . Она ни разу открыто не говорила о влиянии «Метаморфоз» Овидия на свой роман о судьбе молодой чернокожей женщины Сили, которой удается обрести независимость и сформировать собственную идентичность благодаря сочинению писем и шитью одежды. Однако если мы вспомним, как Филомела «повесила ткани основу / И в белоснежную ткань пурпурные нити воткала», то просто не сможем не заметить отголоски древнегреческого мифа в истории Сили, живущей в 1930-е гг. в сельской глубинке штата Джорджия.
95
"Alice Walker," Black Women Writers at Work, ed. Claudia Tate (New York: Continuum, 1983), 176.