Чтение онлайн

Предметом завоевательных стремлений Тимура были прежде всего области иранской культуры — раньше других, по географическим причинам, Хорезм, область тюркская по составу населения, но в то время едва ли сколько-нибудь уступавшая в культурном отношении чисто иранским областям. Тимур вывез из Хорезма в Самарканд большое число ученых и художников; хорезмийские мастера построили для Тимура дворец в Шахрисябзе — Ак-сарай, остатки которого до сих пор производят сильное впечатление в художественном отношении, особенно по подбору изразцов; это здание стоит едва ли не выше самаркандских построек Тимура. Обстоятельства сложились так, что от войн Тимура больше всего пришлось пострадать Хорезму. Незадолго перед этим Хорезм освободился от подчинения Золотой Орде и находился под властью собственной династии, происходившей, как и династия Тимура, от отюреченных монголов; тем не менее хорезмийский владетель Хусейн Суфи [222] не допускал даже сравнения между вполне усвоившими мусульманскую культуру хорезмийцами и походившими по внешности и нравам на язычников чагатаями. После покорения чагатаями в 1379 году Хорезм несколько раз поднимал восстание; во время борьбы между Тимуром и золотоордынским ханом Тохтамышем Хорезм несколько раз переходил на сторону Тохтамыша и чеканил монеты с его именем. Поэтому Хорезм и в особенности его столица Ургенч подверглись более тяжкой участи, чем другие завоеванные Тимуром области.

Во время походов Тимура было много случаев избиения в большом числе жителей городов, но никаких мер не принималось к тому, чтобы эти города оставались пустыми и после. Те же города, где было перебито несколько десятков тысяч людей, потом снова имели большое число жителей и были местопребыванием сыновей и внуков Тимура. Только один Ургенч был совершенно уничтожен как город, и на его месте, чтобы выразить внешним образом уничтожение города, был посеян ячмень. Через три года было разрешено восстановить Ургенч, но только в размерах одного квартала. Хорезм после Тимура так и не вернул себе своего прежнего торгового и культурного значения, тем более что хорезмийская область, по своему географическому положению, более всего страдала от продолжительных войн между узбеками, то есть тюрками Золотой Орды, и чагатаями.

Сам Тимур, как мы видели, был воином чагатайского типа, и его тюрки-чагатаи были ему, конечно, гораздо ближе, чем его иранские подданные — таджики. В войске Тимура рядом с тюрками были иранцы; историк-хорасанец Хафиз-и Абру даже утверждает, что Тимур из всех отрядов своего войска более всего доверял хорасанцам; но в то же время Тимуру приписываются изречения, в которых военные качества признаются только за тюрками. Когда Тимур в 1404 году, незадолго до своей смерти, давал наставления своим сыновьям и внукам, он говорил им, что владевший прежде Западной Персией Султан-Ахмад Джалаир [223] (и эта династия вышла из отюреченных монголов) не внушает беспокойства как человек «с характером таджика». Но в то же время Тимур, как все тюрки, подчинился влиянию иранской культуры.

Тимур был неграмотен, но не был чужд культуре, хорошо играл в шахматы, находился в постоянном общении с учеными и из бесед с ними вынес основательные познания в нескольких науках; своими познаниями в истории он удивил одного из величайших арабских историков того времени — Ибн Халдуна [224] . Тимур заботился не только о военных успехах, но и о привлечении в свое государство и в свою столицу ученых, об увековечении своей славы грандиозными постройками и оросительными работами; во всем этом он находился в зависимости от людей иранской культуры и, по крайней мере большею частью, иранского происхождения.

Только в последние годы жизни Тимура, в связи с задуманным походом на Китай, мы видим с его стороны те действия, к которым правитель нашего времени приступил бы с самого начала. Принимаются меры к прочному подчинению тех тюркско-монгольских народностей, против которых до тех пор предпринимались только набеги; в степи строятся крепости, причем передовым пунктом была крепость на Иссык-Куле; вообще проявляется забота о восстановлении земледелия и городской жизни. Все, что в этих отношениях было достигнуто перед походом Тимура на Китай, было утрачено тотчас после смерти Тимура, и попытки его преемников вновь подчинить кочевников не имели почти никакого успеха.

Тимур не был так счастлив в своих сыновьях и внуках, как Чингисхан, и после его смерти не могло быть и речи о сохранении границ империи, не говоря уже о дальнейшем расширении их. Очень скоро после смерти Тимура его династия лишилась всех своих владений, кроме Туркестана и восточных и частью южных областей Ирана; но на этом ограниченном пространстве, благодаря установлению сравнительного спокойствия и уменьшению размеров военных предприятий, могла происходить более оживленная культурная работа, чем при Тимуре. Главным городом империи вместо Самарканда сделался Герат, местопребывание того сына Тимура, Шахруха, к которому после некоторых междоусобий перешла верховная власть над всеми областями, оставшимися под властью династии Тимура; но и Самарканд, где сорок лет (1409–1449) правил старший сын Шахруха Улугбек, оставался блестящим городом, и постройки Улугбека по прочности, размерам и внешнему великолепию даже превзошли постройки его деда. Ни в гератских, ни в самаркандских постройках не было ничего национально-тюркского. Кроме мечетей и медресе строились также здания общеполезного назначения, как бани, караван-сараи и т.п., но и среди них, по-видимому, не было ничего подобного единственной из построек Тимура, имевшей национальное значение, — зданию над гробницей Ахмада Ясеви с его огромным котлом для угощения местных дервишей и приезжих гостей. Эта принадлежность здания соответствовала мусульманским понятиям о назначении обители дервишей — ханегаха (в документах встречается выражение «ханегах — убежище странников») и вместе с тем тюркским представлениям об обязанности начальника заботиться о щедром угощении своих подчиненных. Зато при потомках Тимура получила значительное развитие тюркская литература, о которой в истории самого Тимура почти ничего не говорится. Тюркская поэзия была в чагатайском государстве и раньше; дервиш Кабул-шах, провозглашенный ханом в 1366 году и скоро после этого низложенный, писал стихи, пользовавшиеся известностью еще в XV веке; как хан, он должен был считаться потомком Чингисхана; очевидно, что его язык был тюркским; на этом же языке им, по всей вероятности, сочинялись стихи. Один из сподвижников Тимура, эмир Сейф ад-дин, барлас, писал стихи персидские и тюркские. Но после смерти Тимура появляются более популярные поэты Секкаки {35} и Лутфи [225] ; за последним признавал поэтические достоинства и классический поэт Алишер Навои. Секкаки прославлял в своих стихах уже внука и ближайшего преемника Тимура в Самарканде Халиль-Султана [226] , впоследствии еще более прославлял Улугбека; в стихах, посвященных Улугбеку, автор говорит также о себе как тюркском поэте: «Небо еще много лет должно совершать свой кругооборот, прежде чем оно вновь создаст такого тюркского поэта, как я, и такого ученого царя, как ты». Лутфи также говорит, что Улугбеку известны достоинства его стихов, не уступавших, по его мнению, популярным в то время стихам персидского поэта XIV века Сельмана из Савы [227] .

В самом конце эпохи Тимуридов, в конце XV и в начале XVI века, писал сочинения на тюркском языке потомок Мираншаха [228] , Бабур; из слов Бабура мы знаем, что популярным поэтом был также его двоюродный брат, Байсункар [229] , владевший некоторое время Самаркандом. Всех других чагатайских поэтов затмил во второй половине XV века Алишер Навои. Только произведения Навои пережили своего автора и получили широкую известность далеко за пределами владений Тимуридов; даже произведения Бабура, несмотря на их несомненные достоинства, сохранились только в небольшом числе списков и были настолько забыты, что должны были быть вновь открыты европейскими учеными. Алишер был человеком персидской культуры, вводил в тюркскую поэзию персидские сюжеты, даже написал историю древне-персидских царей. Нет известий, чтобы он интересовался, например, сочинением Рашид ад-дина, вообще историей тюрок и монголов. В то же время он придавал значение тюркской поэзии и тюркскому языку; в одном из своих сочинений, написанных в самом конце его жизни, он даже старается доказать преимущества тюркского языка перед персидским, на что не решался, насколько известно, ни один из других тюркских писателей, по крайней мере в Средней Азии.

Тюркские поэты писали преимущественно в Самарканде и Герате, то есть в городах, где огромное большинство населения составляли таджики и где тюркский элемент был представлен династией и войском. Политическое господство тюрок должно было придать некоторое значение их языку; мы знаем, что даже в Египте, где тюрок, вне военного элемента, вероятно, не было совсем, в эпоху мамлюков образовалась некоторая тюркская литература, преимущественно переводная. Разумеется, не все представители династии чувствовали себя тюрками и дорожили традициями своего народа; к тому же чисто тюркские традиции были вытеснены тюркско-монгольскими. Тюркское военное устройство того времени было наследием империи Чингисхана, и кроме тюркских военных терминов употреблялись монгольские, впоследствии забытые, например слово хошун в смысле «военный отряд». Степень преданности государя тюркским национальным традициям определялась тем значением, которое придавалось законам Чингисхана по сравнению с нормами мусульманского права — шариата. Шахрух в Герате хотел быть только мусульманским султаном и халифом и решительно отказывался признавать законы Чингисхана, тогда как в то же самое время Улугбек в Самарканде старался соблюдать, по крайней мере в военных делах, все законы, связывавшиеся с именем Чингисхана, назначая, по примеру Тимура, подставных ханов; он вообще старался править в духе своего деда.

Улугбек, однако, не имел возможности вернуться к тем планам, которые были у Тимура в последние годы его жизни; мечты Улугбека не шли дальше возведения на престол своих ставленников из местных царевичей. Он не унаследовал, по-видимому, военных талантов своего деда и не обладал темпераментом завоевателя; даже самое крупное из военных предприятий Улугбека, его поход в Моголистан в 1425 году, осталось без всяких результатов. Владения Улугбека к концу его правления были менее обширны, чем в начале; моголы отняли у него области к востоку от Сайрама, узбеки — области по Сырдарье ниже Туркестана. Могущество узбеков в то время усилилось под властью хана Абулхайра [230] , сыновьям и внукам которого было суждено впоследствии положить конец государству Тимуридов. Абулхайр зимой 1430–1431 годов захватил на некоторое время северную часть Хорезма с городом Ургенчем; осенью 1448 года, когда Улугбек после смерти Шахруха старался подчинить своей власти Хорезм, Абулхайр совершил набег на Мавераннахр и разграбил окрестности Самарканда; в 1451 году Абулхайр вмешался в происходившие в Мавераннахре междоусобия среди Тимуридов; с его помощью потомок Мираншаха Абу-Саид [231] победил потомка Шахруха Абдуллу [232] , племянника Улугбека. Победа Абу-Саи-да была в то же время победой ходжи Ахрара [233] , стоявшего во главе среднеазиатского дервишизма и религиозной оппозиции против Улугбека и его системы управления. Почитатель своего деда Тимура, Улугбек в то же время был приверженцем тюркско-монгольских военных традиций и до некоторой степени тюркским патриотом. На это указывают монеты, чеканенные им в Герате и Самарканде в течение тех двух лет (1447–1449), когда он стоял во главе государства Тимуридов (до 1447 года монеты и в Самарканде, где фактически управлял Улугбек, чеканились с именем Шахруха). Улугбек едва ли не единственный из Тимуридов (среди монет самого Тимура такие монеты есть), чеканивший монеты и надписи на тюркском языке. Надпись монет Улугбека: «По духовному благословению эмира Тимура гургана слово наше Улугбека гургана» (гурган — монгольское слово «зять», как называл себя Тимур и некоторые из его потомков, породнившиеся, по его примеру, с домом Чингисхана).

Тюркский патриотизм не мешал Улугбеку усвоить еще в большей степени, чем Тимур, иранскую культуру. Улугбек не только беседовал, как Тимур, с учеными, но сам занимался наукой, особенно астрономией, и представлял редкий в истории ислама пример ученого на престоле; современники сравнивают Улугбека в этом отношении только с Александром, учеником Аристотеля, очевидно не находя подходящего примера в мусульманской истории.

Отношение Улугбека к науке наглядно показывает, какой прогресс представлял Самарканд Улугбека по сравнению с Самаркандом Тимура. Среди приближенных Тимура были как ученые, так и представители тюркского военного сословия, но между теми и другими не было ничего общего; не было примера, чтобы тюркский приближенный Тимура сделался ученым. Улугбек не только сам сделался ученым-астрономом, но создал себе ученика и преемника среди своих приближенных тюрок — Аль-Кушчи [234] . Прозвание Кушчи показывает, что он занимал должность, соответствующую сокольничьему русских царей; на этой почве, вероятно, произошло первоначально его сближение с Улугбеком, который был большим любителем охоты, так что Бабур называет его «кушчи падишах». По примеру своего государя Аль-Кушчи увлекся астрономией и принимал участие в трудах по сооружению самаркандской обсерватории Улугбека и составлению астрономических таблиц.

Тимур, несмотря на свою близость к тюркским военным кругам, стоял к своим иранским подданным настолько близко, что даже придумал для своего царствования персидский девиз — расти русти — «в справедливости сила». Улугбек, по-видимому, был еще более тюрком, чем его дед, но, конечно, владел и персидским языком и, вероятно, на этом языке говорил с представителями местной богословской науки, среди которых были и наследственные шейх аль-исламы Самарканда, потомки жившего в XII веке автора «Хи-даи» Бурхан ад-дина Маргинани [235] . Замечательно, что этих шейх аль-исламов, наравне с самим Улугбеком (при жизни Тимура такие обвинения против государя громко не могли высказываться), обвиняли в нарушении предписаний ислама и в увлечении запрещенными религией удовольствиями. Действительно, такой факт, как устройство шейх аль-исламом пира с приглашением певиц, с точки зрения ислама представлялся совершенно необычным и недопустимым; в то же время этот факт наглядно показывает, как мало жизнь Самарканда при Тимуре и Улугбеке стеснялась предписаниями религии.