Чтение онлайн

— Милости просим, старичок.

Мулла повернулся к подпаханнику и проговорил:

— Тащите из промзоны все. Валите баррикады, через несколько минут барин опомнится и здесь будет жарко.

— Сделаем, Мулла.

— Вы пойдете со мной, — Мулла глянул на стоящих рядом двух зэков — Балду и Маэстро. — Позовите еще Пилу.

— Как скажешь, Мулла.

«Пехота» застыла у самого порога. Они принимали слова старика за тонкую воровскую игру — разве возможны какие-то обязательства пахана перед ссученными? У самого порога Мулла обернулся и увидел, что «пехотинцы» уже успели разворотить аккуратные тротуары и трудолюбивыми муравьями начали выковыривать камни.

Мулла шагнул в барак. Следом вошли трое подпаханников. За их спинами мгновенно захлопнулась дверь.

— Вот ты у нас и в гостях, старичок, — протянул невесело гонец Щеголя — Распутин.

— Мне нужен Щеголь, — невозмутимо начал Мулла, — вы же можете досматривать свои сучьи сны.

— Следи за базаром, Мулла, даже тебе это может дорого обойтись, — процедил Распутин и сделал шаг вперед.

— А как же мне вас называть, если вы ссученному служите?

— Не гони порожняк, Мулла, — пробасил Репа. Его искалеченная рука рачьей клешней поднялась к подбородку, как будто он готов был вцепиться поломанными пальцами в горло старому вору.

— Ты своими костями здесь не тряси, — вышел вперед Балда, — если не хочешь, чтобы тебе вторую руку покорежили.

— Братки, давайте не будем горячиться, — взял примирительный тон Мулла. — А если вас интересует, почему мы считаем, что Щеголь ссученный, то могу растолковать и показать кое-что.

Мулла сунул руку за пазуху и вынул сложенный листок бумаги. Развернул и, прищурившись, прочитал: «По заявлению моего человека, в колонии в настоящее время идет подготовка к возможному бунту. Прошу предпринять соответствующие меры к пресечению беспорядков…»

Мулла замолчал и протянул листок Распутину.

— Ты сам почитай. У вас темновато, не по моим глазам. Из писульки этой видно, кто подполковнику Беспалому доклады готовит!

— И кто же? — поднял брови Распутин, беря листок.

— Со стола Беспалого упал листочек и ко мне попал. А я его тебе принес. Да ты читай…

Распутин долго читал, лицо его все более хмурилось, а на лбу собралось много мелких складочек — в эту минуту он напоминал ученого, решающего неимоверно трудное уравнение.

— Щеголя след, точняк! — после продолжительной паузы выдал он свой приговор. — Так что делать будем? — повернулся он к Мулле.

— А разве я не сказал? — удивился старик. — За волосья нужно вытащить продажную блядь и выставить перед всей зоной: пускай братва ему в глаза посмотрит.

— Его нет в казарме, — глухо произнес Репа. — Ну бля буду! — поклялся вор. — Иди прочеши!

— Ушел он, Мулла, часа два назад как ушел, — отозвался Распутин. — Точно заранее знал, что ты к нему в гости явишься.

— А может быть, и знал, — помрачнел Мулла. У него не было оснований сомневаться в искренности зэков — сейчас они были как на исповеди. — Может быть, ты и сейчас, Распутин, будешь выгораживать Щеголя?

— Мулла, ну ты же видишь, в натуре, крепко подставил он нас…

— Отмыться вам надо, чтобы весь воровской мир не смотрел на вас как на нелюдей… А потом еще покаяться, — последнюю фразу Мулла произнес очень серьезно.

— Ты говори, что мы делать должны.

— А то же, что и все! Братва сейчас баррикады строит, так вот, вам надо от них не отставать! Серьезное дело заварилось. Докажите, что вы с нами одной веры. Ну, чего встали? Открывай дверь!

«Пехота», не дожидаясь распоряжения подпаханников, едва ли не наперегонки бросилась к двери — теперь Мулла был для них самый главный. Заскрежетал тяжелый засов, отлетели в сторону гpoмоздкие тумбочки, набитые всевозможным хламом, дверь распахнулась, и в темную мрачную утробу барака сочно ворвались звуки колонии — ругань, лай рассерженных собак, треск ломаемых досок.

— Тащи все из барака! — командовал Распутин. — Громозди тротуары!

Через минуту барак опустел.

На зоне было страшно и весело. Большинство заключенных впервые участвовали в бунте, а те, кто поопытнее, подсказывали, где следует возводить баррикады и откуда ожидать прорыва вертухаев. «Питомцы» Щеголя трудились наравне с остальными.

Мулла обвел взглядом раскуроченные ограждения и пробормотал:

— Скоро начнется самое интересное.

Александр Беспалый молча слушал доклад дежурного офицера. Такого поворота событий он никак не ожидал. Из доклада следовало, что заключенные уже успели захватить большую часть территории лагеря и скоро нагрянут в служебные помещения, чтобы самолично проверить барина на крепость. Что-то он все-таки не учел, и теперь вот придется хлебать невкусно заваренную кашу.

— Заключенные перегородили тротуары баррикадами, поломали заграждения, разорили промзону, — перечислял раскрасневшийся старлей — крепкий мужик лет тридцати.

— А тогда на хрена ты на зоне нужен? — вполне дружелюбно поинтересовался Беспалый.

Он с сожалением подумал о том, что с мечтой о полковничьих погонах придется погодить, но надо сделать все от него зависящее, чтобы и старлей никогда не дотянул до капитанской перекладины.

— Товарищ подполковник, это произошло так неожиданно…

— А кто должен ожидать, если не дежурный офицер, голубок ты мой сизый? — Самое смешное, фамилия офицера действительно была Голубок. — Поднять всех, раздать боекомплект. Еще не хватало, чтобы они сломали ограждения. Стрелять в каждого, кто посмеет подойти к запретке. Тебе все ясно?

— Так точно, товарищ подполковник!

— Усердия не вижу. Бегом — исполнять!

Старший лейтенант резко повернулся и поспешил к двери.

Беспалый накинул китель, поправил у воротника неровные складки и зло выругался:

— С какими только мудаками приходится служить, подобрали их черт знает откуда, мать твою!

Подполковник едва не поддался первому порыву: а может, выйти к бунтовщикам? Такие отчаянные выходки действуют отрезвляюще даже на самых строптивых. Но вовремя одумался — среди восставших немало найдется охотников швырнуть в ненавистного барина заточенный прут. И Александр Беспалый с невольным уважением подумал об отце, который одним своим появлением усмирял законных воров. Обидно вот что: не сумел он вовремя отреагировать на донесения Щеголя, который не единожды докладывал о зреющей смуте. А теперь…