У истоков Черноморского флота России. Азовская флотилия Екатерины II в борьбе за Крым и в создании Черноморского флота (1768-1783 гг.)
Шрифт:
Не вдаваясь в анализ данных претензий (поскольку это не входит в рамки задач данного труда и требует значительного объема) и вполне соглашаясь с обвинениями В.Я. Чичагова в чрезмерной осторожности, кстати, проявившейся у него, как мы указывали, еще в Русско-турецкой войне, а также с тем, что на роль флотоводца он явно не тянет, тем не менее, все же отметим следующие, на наш взгляд, принципиальные моменты, три из которых (второй, четвертый и пятый), в том числе, позволят фактически суммировать ключевые особенности русского флота рассматриваемого периода.
Во-первых, сам по себе отказ от атаки ни в коем случае не может служить основанием для упреков к военачальнику, поскольку все определяется конкретной ситуацией и результатом и к тому же в противном случае придется пересмотреть итоги очень многих побед, достигнутых во многом благодаря именно эффективной обороне. В частности, только среди решающих сражений, выигранных во многом благодаря такому способу действий, можно назвать сражения у Менорки (1756 г.) и у Чесапика (1781 г.), [304] под Полтавой (1709 г.) и у Кунерсдорфа (1759 г.), при Аустерлице (1805 г.) и у Малоярославца (1812 г.).,
304
Оба первых сражения были морскими.
Поэтому один из базовых тезисов современного критика В.Я. Чичагова Г.А. Гребенщиковой о том, что поскольку «согласно законам войны (на море или сухопутной) выжидательное и оборонительное положение занимает та сторона, которая вынуждена занять его в силу безвыходности своего положения», {1864} адмирал, располагавший «значительной ударной силой и кораблями с прекрасными боевыми возможностями», {1865} , [305] просто априори не имел права обороняться, все-таки следует полностью исключить из последующей полемики вокруг его имени, как совершенно несостоятельный.
305
В частности, имеются в виду 100-пушечные линейные корабли, которыми располагал В.Я. Чичагов и которых не было у шведов. Здесь также стоит напомнить, что сами по себе даже эти корабли не могли быть решающим фактором достижения победы, поскольку последняя определяется как общей боеспособностью своей эскадры (в свою очередь, состоящей из целого набора различных компонентов), так и состоянием эскадры противника. В противном же случае следует признать очевидной неизбежность победы франко-испанского флота в Трафальгарском сражении только на том основании, что он в отличие от англичан имел 112- и 134-пушечные линейные корабли и артиллерию более крупных калибров.
Во-вторых, нельзя не отметить и того, что и в Русско-шведской войне 1788–1790 гг. по-прежнему сохранялась весьма мелочная опека со стороны высшей власти всех действий флагманов в море. Приведем весьма показательный пример: только перед Выборгским сражением Чичагов получил особое разрешение императрицы на право применения брандскугелей. В частности, Екатерина II писала: «Обычаем принято за правило, что в открытом море между флотами сражающимися не употребляются брандскугели и другие огнеметные снаряды, но при берегах и портах сие дозволенным почиталося… Невзирая на их особенные условия, неприятель наш употреблял, хотя и тщетно, сии истребительные средства, как и в последних сражениях с вице-адмиралом Крузом против гребных фрегатов, то оказалось всем известно, какое злоумышление готовился он производить в действо против эскадры нашей, бывшей в порте Копенгагенском, который по тогдашнему положению Дании не инако, как нейтральным почесть должно. Настоящее пребывание его флотов корабельного в бухте Выборгской и галерного между берегами островов Березовых и твердой земли, следственно в водах при земле Нашего владения, не следует отнюдь почитать наравне, как бы он находился в открытом море, следовательно, по всей справедливости и кроме взаимства, за ненаблюдения им правил, обычаем принятых и с покойным адмиралом Грейгом установленных, и за злодейственное намерение против эскадры Нашей вышеозначенное, вы можете приказать употреблять против вооружения шведского короля всякие огненосные заряды и средства».{1866}
И за невыполнение предписанного, особенно в России и особенно при наличии недругов, поплатиться карьерой было очень просто (ярким примером тому стала опала А.В. Суворова по возвращении из Швейцарского похода 1799 г.). Стоит ли после этого удивляться, что большинство заботившихся о своей карьере военных деятелей (а именно таким был В.Я. Чичагов) стремились строго выполнять инструкции высшей власти, не проявляя инициативы, тем более если они не противоречат и личным взглядам, и возможности достижения успеха. [306]
306
В этой связи можно только еще раз порадоваться, что Черноморский флот возглавил в 1783 г. Г.А. Потемкин, к тому же освобожденный из-под опеки Петербурга.
В-третьих, в ходе Русско-шведской войны при дворе развернулась ожесточенная борьба двух придворных группировок (С.Р. Воронцов против Г.А. Потемкина [307] ), в жернова которой попал и В.Я. Чичагов, которому благоволил светлейший князь Таврический. {1867} Не вдаваясь в особенности этого противостояния, отметим, что самое малое в чем оно проявилось — это создание Советом весьма расплывчатых инструкций, которые, в свою очередь, особенно в условиях вышеуказанного положения, просто не могли не сделать практически любого исполнителя максимально осторожным. Василий Яковлевич же был в этом деле настоящим мастером. В результате даже Высочайший Совет, рассмотрев претензии Екатерины II к Чичагову по итогам Эландского сражения, согласился в итоге, что он выполнл положения инструкции, полученной перед ним, а А.А. Безбородко с возмущением писал С.Р. Воронцову, что Чичагов слишком строго держится инструкции. [308]
307
П.В. Чичагов еще характеризует это противостояние как борьбу русской и иностранной партий: «Представителем русской партии был мой отец, но в тоже время существовала другая партия, гораздо более сильная — иностранная, во главе которой находились люди весьма уважаемые, но увлекшиеся чересчур своими симпатиями к англичанам: графы Воронцовы, граф Безбородко и многие другие» (Чичагов П.В. Указ. соч. С. 183–184).
308
Так и хочется сказать: что породили, то и получили.
В-четвертых, на примере В.Я. Чичагова вновь наглядно подтвердилась цена полноценного опыта настоящих морских сражений: у Василия Яковлевича он оказался настолько скудным и специфическим (только оборонительный), что он был просто обречен руководствоваться в своей боевой деятельности против шведов исключительно положениями официальных «боевых инструкций». В условиях России, как мы помним, их роль играли Морской Устав и традиции, сформировавшиеся в первой половине XVIII в.
А они, как опять-таки мы уже не раз отмечали, ориентировали на ведение исключительно регулярного боя и исключительно в рамках принципа «линии против линии». [309] Поскольку ведущие европейские флоты вплоть до 1780–1782 гг. действовали так же, а отечественное руководство всегда в первую очередь ориентировалось на иностранные достижения, то правильность такого подхода в официальных морских кругах России практически не ставилась под сомнение. Даже несмотря на то, что достижения английских шаблонных атак вплоть до 1782 г. были весьма плачевны (достаточно вспомнить хотя бы сражения у Тулона, Менорки или Чесапика), а Россия получила бесценный опыт Архипелагской экспедиции. [310]
309
Более того, Русско-шведская война 1741–1743 гг. оставила еще одно весьма примечательное наследство. Вот что, в частности, можно найти в труде Г. Кирхгофа: «В обвинительном акте (Н.Ф. Головина, не сумевшего разбить шведский флот в 1743 г. у мыса Гангут. — Авт.) указывалось, что ему следовало атаковать противника уже по той причине, что Ласси своими галерами мог бы оказать ему значительную помощь. Головин оправдывался тем, что в морских законах Петра Великого ясно сказано, что русским морякам никогда не следует вступать в бой со шведами, если не имеется абсолютного перевеса в кораблях по расчету не менее трех русских кораблей на два шведских. На основании этого Головин был оправдан» (Кирхгоф Г. Указ. соч. С. 380).
310
Во всяком случае, ни одной «дополнительной инструкции», ни одного корректива в тактическую подготовку флота внесено в 1775–1788 гг. не было.
Отсюда становится вполне понятной логика «среднего» адмирала, каким, по сути, и являлся В.Я. Чичагов: если уж англичане вплоть до 1780-х гг. не преуспели в своих атаках в регулярных сражениях, то русским и пытаться нечего. Как правильно заметил Морис Саксонский, «человек на войне делает лишь то, к чему привык в мирное время». Это вполне естественно: пойти на эксперимент, использовать новейшие достижения мог только гений, типа Ф.Ф. Ушакова или А.В. Суворова, но их, как известно, всегда были единицы. И если в войне 1768–1774 гг. Екатерине II удалось найти флотоводца, то в войне 1788–1790 гг. — нет, что лишь еще раз подтверждает наш вывод о далеко не полном использовании в России опыта закончившейся первой Русско-турецкой войны.
В-пятых, к сожалению, вновь нужно иметь в виду и проблемы, связанные с реальным состоянием Балтийского флота, который, несмотря на явно поднявшийся после 1774 г. общий уровень своей боеспособности, отнюдь не излечил старые болезни. В частности, по-прежнему текли корабли, качество пушек оставляло желать много лучшего, а матросов не хватало даже не видевших моря (дошло до того, что затруднения с подготовкой эскадр были даже у С.К. Грейга и А.И. фон Круза в 1788–1790 гг., а ведь в их случае речь шла о необходимости прямой защиты Петербурга).
В-шестых, стоит вспомнить и возраст самого В.Я. Чичагова, родившегося, как мы указывали в 1726 г. и достигшего в 1790 г. шестидесятичетырехлетия. Возраст для XVIII в. почтенный, а для моряка тем более. [311] Крупнейшие западные исследователи А.Т. Мэхэн и Б. Танстолл открыто пишут', что именно это обстоятельство оказывалось сдерживающим фактором даже для крупнейших флотоводцев. {1868} А то, что на Балтике не сумели найти своего молодого и талантливого флагмана на подобие Ф.Ф. Ушакова, — это опять-таки проблема высшей власти.
311
Напомним возраст наиболее известных русских адмиралов в момент достижения ими решающих побед: Г.А. Спйридову в 1770 г. было 57 лет (а в 60 он попросился в отставку!), Ф.Ф. Ушакову в 1788–1791 гг. — 43–46 лет, Д.Н. Сенявину в 1807 г. — 44 года, П.С. Нахимову в 1853 г. — 51 год. Примерно такая же картина наблюдалась и на западных флотах, за исключением разве что таких английских флотоводцев как Д. Родней и А. Дункан, которые в момент одержания своих ключевых побед были ровесниками В.Я. Чичагова. Но, повторимся, оба они являлись именно флотоводцами, с совершенно несопоставимой практикой военно-морской деятельности, а кроме того, тот же Родней, по данным А.Т. Мэхэна, также упустил возможность в блестяще выигранном им Доминикском сражении 1782 г. окончательно добить французский флот.
И в-седьмых, именно с именем В.Я. Чичагова неразрывно связаны две крупнейшие победы русского флота в Русско-шведской войне 1788–1790 гг. — в Ревельском и Выборгском сражениях, которые стоили шведам 9 линейных кораблей и которыми, несмотря на всю предшествующую критику адмирала, открыто восхищалась Екатерина II.{1869} Поэтому, даже допустив целый ряд ошибок и просчетов, даже не продемонстрировав талант флотоводца, В.Я. Чичагов, на наш взгляд, благодаря самому факту достигнутых им успехов все-таки заслужил право остаться в истории России как один из наиболее ярких ее адмиралов.