Чтение онлайн

Такому выводу вполне соответствуют соображения хронологического порядка. По имеющимся сейчас данным, древности, о которых здесь идет речь, относятся к значительному отрезку времени. Б. А. Рыбаков определяет его как V–VII вв., указывая, что большинство находок относится ко второй половине этого периода. Следовательно, только ранняя, сравнительно малочисленная группа древностей синхронична антскому времени (имя антов в последний раз упоминается под 602 г.), большинство же вещей принадлежит к последующему периоду — тем столетиям, к которым можно отнести древних русов — создателей первого восточнославянского государства на Днепре.

Со всем этим нельзя не согласиться. Более того, несомненно, что наиболее поздние категории «древностей русов» (бывших «древностей антов») относятся к началу VIII в., смыкаясь с древнерусскими средневековыми древностями, что еще теснее связывает их с русами и их древней землей.

Рассматривая «древности русов», Б. А. Рыбаков обратил внимание на то, что в их составе можно выделить четыре группы предметов. Первую составляют вещи нехарактерные, распространенные в это время повсюду на юге Восточной Европы, в частности и у кочевников. Это главным образом разнообразные бляшки, служившие украшением пояса, а также бусы из разноцветной пасты, изготовлявшиеся где-то на юге и распространявшиеся на широком пространстве путем торговли. Далее, среди «древностей русов» имеются вещи, находимые преимущественно в границах «Русской земли»: таковы прежде всего пальчатые фибулы, которых совсем нет в степи. Они свидетельствуют об определенном типе одежды, распространенном в то время среди оседлых племен, но незнакомом кочевникам. Третью группу составляют предметы, характерные в основном для западных частей «Русской земли» — Правобережья. Это зооморфные и антропоморфные фибулы и проволочные височные подвески, один конец которых образует плоскую спираль. Наконец, имеются вещи, встречающиеся только в восточных частях «Русской земли» — двухспиральные (очковидные) височные подвески и круглые медальоны.

На основании всего этого Б. А. Рыбаковым была высказана интересная гипотеза о племенном составе древнейшей Руси. Русы, предполагает он, жили тогда на Днепре между полянами и уличами. Их основная территория находилась в поречье двух правобережных днепровских притоков — Роси и Тясмина, там, где сосредоточена топонимика с корнями «рос» и «рус» (Рось, Росава, Ростовица, Русская Поляна между Днепром и Тясминым, Переяславль-Русский на левом берегу Днепра). Это и была «Русь внутри Руси».

Русам принадлежали древности с зооморфными и антропоморфными фибулами и односпиральными височными кольцами. Ими были зарыты в землю знаменитый Мартыновский клад, найденный на Роси, клад из с. Хацки, клад из с. Малый Ржавец и др. На вещах Мартыновского и Хацковского кладов имеются изображения тамги той же схемы, как известные «знаки Рюриковичей». Поселением русов было Пастырское городище в бассейне Тясмина, где найдено большое количество фибул, височных колец и других характерных предметов убора и украшений VII–VIII вв. Возможно, что древним центром русов был город Родня, находящийся около устья р. Роси, где также были сделаны соответствующие находки.

Восточнее русов, в глубинах лесостепного Левобережья, лежала область еще одного «племени», оставившего клады и другие находки, особенностью которых было наличие двухспиральных височных подвесок. По мнению Б. А. Рыбакова, эти украшения являются непосредственным генетическим предшественником северянских спиральных височных колец XI–XII вв. Здесь, на востоке Среднего Поднепровья, жили древние северяне — север.

Им принадлежали Новый Суджанский клад, клад из Новой Одессы, Колосковский клад и др.

Северными соседями древнейших русов были поляне. Граница между ними и русами, как предполагает Б. А. Рыбаков, проходила по водоразделу Роси и более северного правого притока Днепра — р. Красной. В земле полян, в частности на территории Киева, также известны находки вещей третьей четверти I тыс. н. э. типа «древностей русов». Но особенно характерными для древнейших полян в ранний период являлись, по Б. А. Рыбакову, вещи с эмалью северных типов. Такое предположение было высказано им впервые в 1947 г. [62] Территория полян определялась тогда несколько иначе, чем в работе «Древние русы». Она включала в свои границы и Поросье, и бассейн Тясмина. Русы и поляне выступали в работе 1947 г. недифференцированно («поляне-русь»). Теперь, в работе 1953 г., те и другие определились. Поляне и русы отличались друг от друга по предметам убора и украшениям, указывающим на различные связи. «Жители Киевщины, носители эмалевых фибул (поляне, — П. Т.), были связаны с землями радимичей, вятичей, кривичей и литовцев». Вещи из земли русов «свидетельствуют о постоянных связях со степью, с лежащими по ту сторону степи городами Причерноморья». [63]

Итак, русы, по Б. А. Рыбакову, — это первоначально одна из восточнославянских группировок, входивших, возможно, в антский союз племен. «Борьба с гуннами и аварами на всей южной границе славянства, а также начавшиеся в VI в. походы и передвижения славян в глубь Византии перекроили группировки славянских племен. В VI в. юго-западные антские племена были объединены в союз волынян, а на юго-востоке, там, где приходилось прежде всего встречать идущие из степей опасности, сложился союз племен, получивший имя Руси… В состав русского племенного союза несомненно входили сами русы (росы) и северяне (север)… возможно, что несколько позднее в русский союз вошли и киевские поляне… и днепровские уличи». [64] В недрах русского племенного союза мало-помалу складывались элементы государства— предшественника Киевской Руси. Вместе с тем этот союз послужил ядром, вокруг которого стала формироваться древнерусская народность.

Истоки всех этих племен — полян, северян, русов, уличей — Б. А. Рыбаков искал тогда в среднеднепровском населении первой половины I тыс. н. э., известном по древностям черняховской культуры, что не подтвердилось в ходе дальнейших исследований.

Выводы археологического раздела работы Б. А. Рыбакова «Древние русы», как уже указывалось, представляли собой, конечно, не более чем гипотезу. Убедительность ее отдельных частей была далеко не равноценной. Наиболее близким к истине можно было считать основное положение — то, что «древности русов» являются остатками культуры славянских среднеднепровских племен третьей четверти I тыс. н. э. Это более убедительно, чем мысль А. А. Спицына, назвавшего их «древностями антов». Лишь предположительными являются попытки Б. А. Рыбакова охарактеризовать по археологическим данным отдельные племена и их взаимоотношения друг с другом. И уже совсем гипотетичной представляется мысль об особом славянском племени русь и его археологической атрибуции. Летопись нигде не говорит о таком племени, равнозначном полянам, древлянам, северянам, кривичам и др. Русь — своеобразное явление. Но и этой части гипотезы Б. А. Рыбакова нельзя отказать в праве на существование и в то время ей трудно противопоставить какие-либо другие соображения. Если древнейшая русь была племенем, то, по всем данным, она должна была находиться где-то здесь, на юго-восточных рубежах славянства, по соседству с миром степей.

Основной причиной значительной гипотетичности археологического раздела работы Б. А. Рыбакова являлась крайняя неполноценность источников. «Древности русов» — это, как уже указывалось, в лучшем случае комплексы кладов или инвентарь отдельных захоронений разного типа, чаще же случайно найденные вещи. Подавляющее большинство этих древностей происходит не из археологических раскопок. Они найдены местными жителями, и условия находок почти во всех случаях остаются далеко не ясными. Не было известно ни мест поселения, соответствующих «древностям русов», ни могильников, которые дали бы массовый материал, позволяющий составить всестороннюю характеристику культуры. Лишь одно Пастырское городище на р. Сухой Ташлык, притоке Тясмина, раскопанное В. В. Хвойкой на рубеже XIX–XX вв., можно было связать с русами. Но эти раскопки проведены крайне неудовлетворительно. В 1946 г. во время осмотра этого городища мне повстречался пожилой крестьянин — участник раскопок В. В. Хвойки. Он рассказал о том, что, впрочем, было известно и раньше: площадь древнего поселения при В. В. Хвойке была вспахана тяжелым плугом, влекомым волами, а группа «хлопцев», в числе которых находился рассказчик, бежала за плугом, разбивала комья земли палками и собирала вещи.

Так была создана знаменитая коллекция предметов убора и украшений VII–VIII вв. — одно из наиболее крупных собраний «древностей русов». Почему в слое Пастырского поселения было так много вещей, каковы условия их залегания, образовывали ли они компактные скопления или были рассеяны в земле в беспорядке, не связаны ли они с остатками каких-либо сооружений — все эти вопросы остались без ответа. Известно лишь, что В. В. Хвойкой были обнаружены скопления «печины» — остатки глинобитных печей. Следовательно, здесь имелись постройки. Но отношение к ним бронзовых и серебряных изделий VII–VIII вв. не было выяснено. Ведь на городище кроме древностей третьей четверти I тыс. н. э. были найдены остатки культуры и скифского времени, которые тоже должны были сопровождаться остатками построек. Вещи из Пастырского городища, добытые при В. В. Хвойке, по сути дела рассматривались как «случайные находки».

Вследствие всего этого «древности русов», не имевшие «эквивалента» среди остатков поселений, рассматривались некоторыми исследователями как памятники неславянские, более того, не принадлежавшие оседлому населению. Предполагалось, что в «дороменское» время, в третьей четверти I тыс. н. э., в лесостепном Поднепровье не было постоянного населения. Указывалось также, что «древности антов-русов» не имеют ничего общего с остатками культуры славянского роменско-боршевского населения VIII–X вв., которое рассматривалось в качестве древнейшего славянского населения Среднего Поднепровья. [65] Против этого утверждения, исключавшего «древности антов-русов» из рамок культуры оседлого населения, выступила Г. Ф. Корзухина, много лет занимающаяся древностями I тыс. н. э. — начала II тыс. н. э. и в особенности кладами. Она справедливо указала, что «вопрос о неоседлом, кочевом населении… должен быть решительно отброшен… Как показывают многочисленные факты, кочевники никогда не зарывают кладов». По мнению Г. Ф. Корзухиной, «зарытие кладов производится, как правило, не в открытом поле, а подле жилья или поблизости от поселения. Находка клада, как правило, является признаком близкого обитания людей. Поэтому можно сказать, что топография кладов VI–VII вв. является топографией поселений VI–VII вв.». Далее Г. Ф. Корзухиной была высказана мысль, оказавшаяся, как мы увидим ниже, пророческой, что поселения, соответствующие «древностям антов-русов», еще будут найдены. То, что они пока не обнаружены, говорит лишь о том, что их обитатели «использовали условия местности как-то по-иному, чем население других периодов». [66]

Рассматривая состав кладов и других вещей третьей четверти I тыс. н. э., найденных в лесостепном Поднепровье, Г. Ф. Корзухина совершенно справедливо отметила, что их ассортимент отнюдь не был свойствен в то время кочевническому населению: «В степных погребениях ни разу не было найдено ни одной фибулы— ни пальчатой, ни антропоморфной, в то время как в лесостепных кладах эта деталь костюма встречается наиболее часто. В степи нет также типичных для кладов Среднего Поднепровья сережек (височных колец, — П. Т.), полых браслетов и многих других предметов личного убора оседлого лесостепного населения».