У каждого своя война
Шрифт:
– Во сколько натырил! Катьке отнесу! Она и не ела таких никогда!
– Слышь, Володь, а давай куда-нибудь махнем, а? — вдруг предложил Робка. — Денег заработаем... С геологами можно, а? В тайгу или... в горы. Девятый закончим и поедем, а? Можно на целину податься…
– Не-е, надо матери помогать... Катьку на ноги поставить надо... на отца надежда плохая.
– Будешь оттуда деньги присылать.
– Не, я Москву люблю... никуда не хочу — дома хочу…
– Эх, Вовка, скучный ты человек... как штаны пожарника, серые и водостойкие, — вздохнул Робка, — полное отсутствие фантазии…
– А ты, романтик прохладной жизни, — усмехнулся Богдан, — ты с Милкой всерьез ходишь или так просто?
– Тебе-то что?
– Мне-то ничего, а вот Гаврош узнает — плохо будет, башку оторвет. Это же его кадр, а не твой. Нарываешься, Робка.
– Он ее купил, что ли? — упорствовал Робка, хотя понимал, что правота в словах друга есть.
– Он с ней раньше тебя ходил.
– А теперь я с ней хожу, ему-то что? Она же сама этого захотела.
– Баба она и есть баба, у нее семь пятниц на неделе, — по-взрослому рассудительно сказал Богдан. — Гляди, Роба, найдешь на свою голову приключений…
Тебе что, в школе мало девок? Вон эта... Карасева — ну просто пончик! И ржет все время! — Богдан расплылся в улыбке. Он не умел долго быть серьезным. — Я ее за задницу ущипнул на переменке, она как давай хохотать!
– Вот и щипай свою Карасеву, — зло огрызнулся Робка, — а в мои дела не лезь, понял?
– А я и не лезу! Больно надо! Только я тебе друг, а не портянка! И у меня за тебя душа болит! Переломают тебе ребра — и будь здоров, не кашляй!
– Не каркай, Богдан, и без тебя тошно!
– Чего тебе тошно! Такую бабу отхватил, и тошно ему.
– Ты же говорил, она тебе — никак? — улыбнулся Робка.
– Ну и никак! Тощая какая-то! Ноги — соплей перешибешь!
– Все понял, — опять улыбнулся Робка. — Тебе Карасева больше нравится.
– Куда ей до Карасевой! Там хоть посмотреть есть на что! Кровь с молоком!
– А ты чистый колхозник, Богдан!
– Ну и что? Мои все родичи из деревни, значит, и я деревенский. А че в этом плохого?
– Ничего, Богдан, абсолютно! И мои родичи из деревни. Бабка вон до сих пор по своей Онеге плачет.
– Знаю, слышал через стенку, как она воет, когда одна сидит…
– Да-а, Богдан... — вздохнул Робка. — Каждый человек должен жить, где его душе хочется... А так не выходит…
Вечером Люба варила на кухне картошку, когда через открытую дверь из комнаты Степана Егорыча донесся государственный голос Левитана. И было в этом голосе что-то такое, что заставило Любу вздрогнуть, замереть напряженно у плиты.
«Передаем сообщение ТАСС...»
Степан Егорович простучал деревянной ногой через кухню, уселся у своего стола.
«Американский патрульный самолет пересек государственную границу СССР в районе...»
Степан Егорович сжал кулаки, слушал, опустив голову, и на висках у него вдруг быстро забилась, запульсировала вена. А Люба с покорным страхом думала: «Господи, что ж это, а? Неужели опять начнется?» «С ближайшего аэродрома по тревоге было поднято в воздух звено советских истребителей. Несмотря на неоднократные приказы с воздуха и земли следовать за ними, американский самолет изменил направление и пытался скрыться. Головной советский истребитель открыл огонь по американскому самолету. Самолет задымился и стал снижаться, затем упал в северном районе Охотского моря... Нота правительства СССР правительству США...» «Неужели снова?..» — с тоской подумала Люба, и под сердцем у нее стало пусто, все внутри обмерло — больше всего на свете, больше чумы и смерти, всех самых ужасных несчастий она боялась войны.
Голос Левитана умолк, зазвучал тихий вальс.
На кухне все молчали. Люба и не заметила, что пришли Игорь Васильевич, Зинаида, жена Сергея Андреевича Люся. Чуть позже подошел Сергей Андреевич.
– Так, твою мать... — выругался Степан Егорович и хлопнул себя по колену. — Выходит, мало повоевали! Еще хочется…
– Правительство не допустит, — решительно сказал Игорь Васильевич.
– Чего? — мрачно спросил Степан Егорович.
– Войны!
– Тоже мне Молотов нашелся, — презрительно сказала Люся.
– Люсь, шла бы ты к себе, — тихо сказал Сергей Андреевич.
– А его никто и спрашивать не будет! — сказал Степан Егорович. — В сорок первом-то тоже не больно товарища Сталина спросили! А как вмазали нам по сопатке, так мы до самой Москвы прочухаться не могли.
– Что верно, то верно... — задумчиво подтвердил Сергей Андреевич.
– Я этих разговоров, считайте, не слышал! — повысил голос Игорь Васильевич. — За такие разговоры знаете что полагается!
– Знаем, грамотные, — усмехнулся Сергей Андреевич, — что полагается и кому полагается!
– Думаете, одни вы воевали?! Хотя такие гордые, прям не подступись! Думают, им все дозволено! Все воевали! Вся страна, понимаете, напрягала силы!
– Особливо ты напрягался, Игорь Васильевич, — усмехнулся Сергей Андреевич, — в Алма-Ате…
– Он там одним органом, не при женщинах будь сказано, груши околачивал, — добавил с издевкой Степан Егорович.
Женщины засмеялись оскорбительным смехом, смотрели на Игоря Васильевича очень двусмысленно.
– Ох, Игорь Васильевич, показал бы этот свой орган, — сказала Зинаида, хохоча, — которым груши околачивал!
– Да у него там небось ничего и не осталось! — хихикнула Люся.
– Бабы, бабы! — предостерегающе прикрикнула Люба.
Игорь Васильевич стоял бледный, сжав кулаки. Потом визгливо крикнул, сверкнув глазами на Сергея Андреевича:
– Думаете, товарищ Сталин умер, так все можно! Святое грязью обливать можно?! Теперь я догадываюсь, о чем вы там роман по ночам строчите! На наше героическое прошлое клевету льете?!
– Ты легче, легче, музыкант хренов! — вдруг рассвирепел Степан Егорович и поднялся с табурета. — Ты это героическое прошлое со стороны видел! Когда в ресторанах чаевые сшибал!
– Ах так? — задохнулся от гнева Игорь Васильевич. — Н-ну, хорошо... вы пожалеете о своих словах! Еще как пожалеете! — он погрозил Степану Егоровичу кулаком и выскочил из кухни, кричал уже в коридоре: — Хамье! Люмпены! Родимые пятна на теле советского общества!
– К-как он сказал? Кто? Лю... люм... кто такие? — Степан Егорович даже растерялся.
– Люмпены, — улыбнулся Сергей Андреевич. — Ну, вроде... оборванцы, беспризорники…
– Это почему же беспризорники? У нас дом есть, работа... Совсем, что ли, из ума выжил? Паразит… тьфу! — рассердился Степан Егорович. — Небось сейчас сел и донос пишет.