У каждого своя война
Шрифт:
– Подумай, Милка! Платье из панбархата, Гагры! — и он двинулся к столику, за которым компания уже пировала. Пили, разговаривали громко, хохотали оглушительно, победоносно посматривали вокруг на обыкновенных посетителей, спешивших быстрее съесть свою поджарку или сосиски и убраться из этой полутемной столовой, где хозяевами выглядели эти здоровые подвыпившие парни, одним своим поведением и видом внушавшие страх. — Гуляй, рванина! — орал уже пьяный Гаврош. — Сегодня день твой, а завтра — мой! Сегодня подохнешь ты, а завтра — я!
– Гаврош — твое здоровье! — так же вопил Валька Черт. — Пусть все сдохнут от зависти!
– Кореша! Берем шалав — и кататься на пароходе! — громко икая, предлагал Ишимбай. — У меня телефончик есть! Витой зовут! Она с собой подруг прихватит! Ну что, сгоношились?
– Гаврош, а Милка? Ее возьмем с собой! — влез Валька Черт. — Или ты ее Робертино решил оставить, гы-гы-гы! — заржал он и тут же получил тяжелый удар в челюсть, загремел со стула вместе с полным стаканом, вылив водку на себя. Посетители, сидевшие за соседним столиком, шарахнулись в стороны, тоже опрокинув стулья. — Ты че, Гаврош? — Валька Черт поднялся, держась за скулу. — Чиканулся, да? Че я тебе сказал-то? Ничего такого и не сказал…
– Закрой пасть, шмакодявка, — процедил Гаврош свирепо, но через секунду уже улыбался, и глаза вновь светились пьяным, угарным весельем. — Валька! Чертила! Я ж тебя люблю! Давай чекалдыкнем! Давай! Гаврош налил в стаканы, оглядел зал:
– Граждане, прошу соблюдать приличное спокойствие! Культурно отдыхаем! Хорошо поработали — хорошо отдыхаем!
И тут в столовку вошли трое дружинников, трое крепких парней лет тридцати, в кепках, пиджаках, с красными повязками на рукавах. Они оглядели зал столовки и сразу направились к компании дружков.
– Бригадмил, — шепнул Ишимбай. — Атанда…
И бутылки мгновенно исчезли со стола. Но дружинники уже подошли, и один, старший, спросил:
– Распиваем? Придется пройти в отделение, граждане.
– Кто распивает? — выпучил глаза Валя Черт. — Ты видел?
– Через дверь видели, как вы распивали.
– И дрались, — добавил второй.
– Кто дрался? Да он равновесие не сохранил и упал нечаянно, — ухмыльнулся Ишимбай.
– А распивал кто? — спросил старший бригадмилец.
– Ну раз видел, тогда ищите! Бригадмил — наш друг! — Гаврош встал и поднял руки, предлагая обыскать себя. — Найдете — ваша взяла! Не найдете — гуляйте до другой столовой!
Дружинники посмотрели под столом, под соседними столами, затем старший, явно заинтригованный тем, куда же все-таки подевались бутылки, обыскал Валю Черта, Ишимбая, Карамора и последним — Гавроша.
Тот посмеивался, победоносно глядя на растерянных дружинников.
– Водярой от вас несет, а говорите, не пили, — сказал старший.
– Аты найди, найди, майор Пронин!
– Ладно, покажите. Привлекать не будем, — сдался старший.
И тогда Гаврош приподнял расклешенную штанину, и на ступне у него стояла полная бутылка водки.
С хохотом проделали то же самое Ишимбай и Валя Черт.
Сконфуженные дружинники развели руками, старший сказал:
– Спасибо. В другой раз будем знать.
– Шиш тому, кто ловит шпану, — ухмыльнулся довольный Ишимбай.
– Тому, кто ловит, — шиш, — сухо кивнул старший. — А вы сейчас пройдете с нами. Вставайте.
– Ну-у, суки-и, — выдохнул Гаврош. — Вы же обещали? Мы ж договорились?
– Со шпаной никаких договоров быть не может, — отчеканил старший. — Сами пойдете или силу применить?
И драка вспыхнула мгновенно. Гаврош, Валька Черт, Ишимбай и Карамор дрались с остервенением пьяных людей, которым море по колено, которые не думают о том, что будет потом. Старший дружинник заработал бутылкой по голове и упал прямо на стол, опрокинув его вместе с тарелками. Визжали посетители, кто-то истошно кричал:
– Милицию вызывайте! Милицию!
– Бандиты! Прохода от них нету!
Из окошка раздачи Милка и ее подруги смотрели, как дерутся парни. Карамор получил нокаут и лежал на полу, раскинув руки. Ишимбай первым прорвался к выходу, крикнул, обернувшись:
– Атанда! Мусора!
В столовку действительно вламывался наряд милиции. Посетители сбились в кучу в углу столовой у кадки с огромным фикусом. Ишимбая схватили первым. И тут в зал влетела Милка, схватила Гавроша за руку и потащила за собой. Они выбежали на кухню, пронеслись мимо огромной плиты, уставленной большущими кастрюлями, пробежали через подсобку. Милка распахнула дверь черного хода, крикнула:
– Беги!
Гаврош шмыгнул мимо нее и пропал в сумерках.
Милка еще долго стояла на пороге, тяжело дыша и глядя в темноту. Она сама не могла бы объяснить себе, почему так поступила, — пожалела, испугалась, а может, из-за того прошлого, что связывало их?
Ишимбая, Вальку Черта и Карамора повязали, вывели из столовой и погрузили в «раковую шейку», увезли в районное отделение милиции.
... — Потерял, что ли, книжку-то? — весело спрашивал Вениамин Павлович, помешивая ложкой в стакане чая. Они опять сидели в кабинете-каморке с книжными стеллажами, сидели за шатким столом, и заботливая жена историка подала им чай, вазочку с печеньем.
– Да нет, товарищу дал прочитать. Он попросил, а я дал, — мрачно отвечал Робка.
– А рожу кто тебе разукрасил?
– Да там... подрался... с одними... — Робка подумал, как бы лучше сказать, нашелся и добавил: — С хулиганами.
– Ах с хулиганами? — Вениамин Павлович даже обрадовался. — Ты сам-то кто есть?
– Я? Думаете, я тоже... хулиган?
– Ты? Ну что ты! — рассмеялся Вениамин Павлович. — Как я могу такое про тебя подумать? Ты, судя по всему, благородный комсомолец! Будущий математик! Победитель городской олимпиады! Человек, с которого надо сверстникам пример брать!
– Издеваетесь, да? — тихо спросил Робка и потрогал болевшую рану на виске.
– А ты сам-то что про себя думаешь, шпана замоскворецкая? — перегнувшись через стол, перестав смеяться, серьезно спросил Вениамин Павлович. — Обижаешься, когда шпаной называют?
– Кто есть, тот и есть... — Робка опустил голову.
– Ишь ты, какая покорность! — усмехнулся историк. — Какое ангельское смирение... А ведь все врешь, брат, себе врешь и другим…
– Нет, я не вру…
– Кому?
– Матери никогда не вру, — твердо ответил Робка и подумал, что это правда — может быть, не всегда правду говорил, но не врал — это точно.