Чтение онлайн

Оля легонько вздыхает.

– Вот почему ты была грустная…

– Почему?

– Потому что ты написала такую грустную сказку.

Вдыхаю аромат волос. Самое вкусное место – у её нежного виска.

– А я думаю, сказка совсем не грустная. Ангел делал очень хорошее дело.

–Но мальчик всё равно умер. А это грустно – говорит Оля и прикрывает глаза.

А я думаю о том, что иногда смерть приносит облегчение.

Вечером мы за столом: он, она и я. Стол цельное дерево, мраморная плитка, сегодня на ужин лосось.

– Мам, а давай мы книжку напечатаем со сказками твоими? – Олино лицо озарено вдруг идеей – И ты будешь писателем!

– Не хватало на моей шее ещё писателя, – смеётся он.

– А я уверена, что мама будет крутым писателем, – Оля утверждает. – Ты просто никогда её не слушал!

Он хмыкает, недоверчиво, и утыкается в лосося.

– Лен, в следующий раз держи в духовке поменьше, он не сочный, – он всегда знает, как всё сделать лучше. Лучше, чем сделала я.

Я напоминаю себе – ненавидеть надо только себя. Он не виноват. К тому же, я никто, поэтому он может делать все эти замечания. Я никто, он оплачивает даже больничные анализы моей матери. Если ты стала никем, ты должна точно знать, какой сочности лосось предпочитает твой муж. Ты должна стараться угодить. Может, если бы я любила его, хоть немного, я не ненавидела бы нас обоих так сильно.

***

Иногда так хочется обдолбаться и забыться, хоть на время. Где сейчас берут наркотики? В своё время, мне они доставались просто так. Слышала, где-то в скрытом интернете много рекламы наркотиков, а ещё детской порнографии. Зная, что в мире есть последнее, становится жутко. От этого словосочетания ярость и холод по спине. Я без колебаний убила бы того, кто прикоснулся бы к моему ребёнку хоть пальцем, хоть одной только мыслью. Вспоминаю маму. Наверное, она тоже тогда хотела убить. От воспоминаний становится жалко себя, но это не оправдание, совсем нет. Я презираю себя. Чёрная безысходность накатывает каждую ночь, я почти не сплю. Днём мне часто хочется ударить Виктора. А иногда даже Олю. Ударить по-настоящему, просто за то, что мне так больно. В чём их вина? Мой муж не знает о том, что я ненавижу его. Кажется, всего раз в своей жизни я любила мужчину по-настоящему. Помню – я смотрела как он шагает от моего дома, иногда оборачиваясь, с улыбкой махая мне рукой. Мне было семь, казалось важным не терять его фигуру из виду, пока она не становилась совсем крохотной точкой вдали.

Сейчас мне тридцать шесть. Я никто, мой муж изменяет мне с молодой девушкой и в этом не виноват никто, кроме меня.

Иногда внутри разрывает странное чувство – как будто мне нужно сейчас же сорваться с места и бежать. Бежать далеко, чтобы мелькали в боковом зрении дома, дороги, деревья, поля. Бежать и бежать, как будто где-то, куда я прибегу, меня ЧТО-ТО ждёт. Что-то, что избавит, поможет, спасёт. Я снова и снова перебираю свою жизнь в поиске той точки, с которой всё покатилось вниз. Маленькая я была совсем другой. Верила в справедливость, в то, что все люди вокруг – хорошие. У меня были такие яркие мечты…Я не врала и не предавала. Почему я стала, по порядку – шлюхой, дрянью, грязной лгуньей, бесполезным придатком к нелюбимому мужику?

***

Вот, конец восьмидесятых. В квартире на Путевом проезде, ныне район Бибирево, маленькая я рассматриваю узоры на красных обоях родительской спальни. Внутри этих узоров живёт что-то новое, каждый раз.

Мне тоже, как и Оле, нравится, когда мама читает вслух. Книжка про Царевну-лебедь, на обложке она в кокошнике и длинных бусах. Как-то мы с мамой долго нанизываем на нитку рябину, протыкая иголкой горькие ягоды. Так у меня появляются бусы, как у Царевны-лебедь. Маленькая я закрываю глаза и представляю, что они из настоящего жемчуга, такие, как на обложке.

Кажется, на свете существует лишь наша квартира, мама, папа и ничего больше. Наш маленький мир. Столик под «хохлому» в детской (уголок отколот), стенка с секретером в «большой комнате», в прихожей стены обклеены чем-то розоватым со странным названием – пеноплен. По пеноплену, работая когтями, забирается иногда под потолок наш кот Кузя, пытаясь скрыться от моего настойчивого детского внимания. Летом, когда открываешь окно, со двора слышен детский гвалт. Внизу, прямо у подъезда, растёт клён. Когда осень, мы с папой собираем кленовые листья, а дома я обвожу их карандашом и раскрашиваю в некленовые цвета.

Я обожаю родителей. Мама приятно пахнет мылом, земляничным – которое хочется откусить из-за названия, а папа зелёным одеколоном, просто с полочки в ванной. Маму я слушаюсь больше. Главной она будет для меня ещё долго. Уже потом, намного позже, наши отношения превратятся в сложные, колючие, истеричные. А пока мы читаем и рисуем, и на маме же я люблю спать ночью. Мне надо обязательно залезть сверху и положить щеку ей на грудь. В тридцать шесть я всё ещё помню мамину шёлковую голубую ночную сорочку, хоть она и удивляется, как я могу помнить такое.

Папа не главный, но зато смешной, добрый. Если мамы нет дома, он разрешает есть конфеты до тех пор, пока они вдруг не начнут вызывать отвращение. А еще папа встаёт иногда на четвереньки, со мной на спине, и громко кричит:

«Иго-го»

Это весело.

Каждый день папа идёт на работу, носит усы, очки, а меж чёрных волос на его голове намечается озеро лысины. Все мужчины, имеющие усы, очки и лысину, кажутся мне красивыми. Спустя несколько лет я буду плакать, когда убьют ведущего «Поле Чудес» Владислава Листьева – он был так похож на папу.

Как-то папа почему-то спит в коридоре, одетый. Мама очень злится, и пинает спящего папу ногой. Мне жалко папу, но я его не защищаю – вроде понятно, что он правда виноват, в чём-то смутном, неясном.

Летом мы едем в город с круглым названием Одесса. Там удивительно – есть настоящее море и розы растут в обычных уличных клумбах. Мы живём в чьей-то квартире, каждое утро мама варит яйца и делает бутерброды на чужой кухне. Яйца и бутерброды мама заворачивает в фольгу, и потом мы едим их на пляже, после купания. Колбаса, хлеб и яйца кажутся намного вкуснее, если есть их у моря. Дети на пляже ловят прозрачных желейных медуз, и закапывают их в песок. Моря я боюсь, но, если покрепче прижаться к папе – не так уж и страшно. По возвращению в Москву родная квартира кажется будто незнакомой, а на стенке теперь стоят новые вещи – большая ракушка, из которой можно слушать море, и цветная фотография – мама, папа и я – в белом коротком платье, морщу нос – солнце светило в глаза. Цвета на фотографии не такие, как в жизни, и Одесса остаётся в воспоминаниях городом, где даже деревья имеют жаркий красноватый оттенок.

Иногда туда, в наш маленький мир, появляется бабушка, мать папы. После бабушки в квартире становится особенный скандальный воздух, даже в детской. Для начала бабушка начинает говорить всякое.

Дайте соль, я помою вам раковину.

У Лены опять сопли?

У хороших хозяек продукты не портятся.

Что это тут валяется?

Володя в не глаженной рубашке?

А, это ты так погладила.

Мама отвечает что-то, с каждым ответом всё более грубое. А после ухода бабушки мама плачет. Когда мама плачет, она запирает дверь ванной, чтобы папа не заходил к ней. Я обязательно скребусь к маме – мне не нравится, что она плачет одна. Когда плачешь, обязательно надо, чтобы тебя жалели. Мама открывает мне, мы сидим под раковиной, и я её жалею.

Но всё же бабушка не приходит часто. Пока папа на работе, мы с мамой ходим в «Стекляшку». Так все называют универмаг, который через парк наискосок. Бывает, мы подолгу стоим там в очередях за колбасой или творогом. Мне нравятся очереди. Когда мы встаём в хвост, лица людей всегда сосредоточенны, губы сжаты, а глаза вглядываются вдаль – не пролезет ли кто вперёд них? Вдруг в хвосте я начинаю громко рассказывать стихи или петь песни. Такая уж маленькая я – мне нравится внимание, к тому же, я знаю много песен и стихов, мы учили их наизусть вместе с мамой. Люди оборачиваются. Лица смягчаются, появляются улыбки. Кто-то уже ковыряется в сетчатой авоське, доставая для меня добытую в другой очереди конфету. Мне очень нравится эта перемена в людях. Я люблю вызывать улыбки. Из очереди за колбасой мы все будто бы превращаемся в компанию весёлых друзей.