Чтение онлайн

По другую сторону шоссе, там, где кончалась травянистая обочина, на холмике, который вполне можно было принять за мусорную кучу, виднелось каменное распятие. Подле него валялась бутылка из-под молока, металлическая воронка, рваный носок и обломки старого чемодана.

А позади, на дороге, Хью снова увидел лежащего человека. Лицо его было прикрыто широкополой шляпой, он мирно покоился на спине и простер руки к распятию, под которым совсем рядом, в каких-нибудь двадцати футах, он мог бы отдохнуть в тени, на мягкой траве. Поблизости смирно стоял конь и ощипывал живую изгородь.

Когда автобус резко затормозил, pelado, все так же лежавший на сиденье, чуть было не свалился. Но он сумел избежать падения, вскочил на ноги, с поразительной ловкостью сохраняя равновесие, да еще ухитрился одним прыжком, против инерции, приблизиться к двери, причем крестик у него на шее преспокойно скользнул под рубашку, в одной руке он держал обе свои шляпы, в другой сжимал искромсанную дынную корку. Он бережно положил шляпы на свободное место у двери с таким видом, что самая мысль украсть их не могла бы даже прийти никому в голову, и с подчеркнутой осмотрительностью вышел на дорогу. Глаза его, остекленевшие как у мертвеца, были сонно прищурены. Но, без сомнения, он уже сообразил что к чему. Отшвырнув дынную корку, он направился к лежащему человеку, очень осторожно, словно переступая через невидимые препятствия. Но он уверенно шел к цели и пи разу не пошатнулся.

Хью, Ивонна, консул и еще двое мужчин, выйдя из автобуса, последовали за ним. Старухи неподвижно сидели на своих местах.

Пустынная, ухабистая дорога дышала зноем. Ивонна испуганно вскрикнула и вдруг повернула назад; Хью схватил ее за руку.

— Не бойся за меня. Просто я не переношу вида крови, это ужасно.

Она вернулась в автобус, а Хью, консул и двое мужчин пошли дальше.

Pelado уже стоял, слегка покачиваясь, подле распростертого человека, на котором была просторная белая одежда, обычно носимая индейцами.

Крови почти не оказалось, только на шляпе, с самого краю, было едва заметное пятнышко.

Но, конечно же, человек этот вовсе не спал мирным сном. Грудь его вздымалась, как у изнемогающего пловца, живот судорожно вспухал и опадал снова, один кулак сжимался и разжимался, хватая пыль...

Хью и консул беспомощно стояли поодаль, каждый, подумал Хью, выжидает, хочет, чтобы другой убрал шляпу, прикрывающую лицо индейца, обнажил рану, которая наверняка там, каждый из них чувствовал это, и никто не желал действовать, словно какая-то нелепая предупредительность побуждала их уступать друг другу первенство. И оба знали, что думают об одном: пускай лучше кто-нибудь из пассажиров, хотя бы даже pelado, осмотрит раненого.

Но никто не шевелился, и Хью начал терять терпение. Он переминался с ноги на ногу. Потом устремил на консула вопросительный взгляд: ведь консул давно живет в этой стране и знает, как нужно не говоря уж о том, что он, единственный из всех, мог рассматриваться почти как официальное лицо. Но консул был погружен в задумчивость. Тогда Хью порывисто шагнул вперед, наклонился над индейцем — но один из пассажиров схватил его за рукав:

— Вы не бросал своя сигарета?

— Брось ее. — Консул словно вернулся к действительности. — Здесь бывают лесные пожары.

— Si, это есть запрещено.

Хью затоптал сигарету и хотел снова наклониться над индейцем, но тот же пассажир вторично схватил его за рукав.

— Нет, нет, — сказал он, коснувшись пальцем носа, — это есть запрещено tambien [169] .

— Его нельзя трогать — таков закон, — резко сказал консул, и по лицу его видно было, что ему теперь хочется бежать отсюда без оглядки хоть на край света, он готов даже ускакать верхом на коне индейца. — Закон его охраняет. Вообще-то это вполне разумно. Иначе тебя могли бы обвинить в соучастии, хотя преступление уже совершено.

Индеец дышал хрипло, издавая звуки, похожие на глухой ропот прибоя среди скал.

Высоко в небе пролетела одинокая птица.— Ведь он, наверное, умира... — зашептал Хью на ухо Джеффри и осекся.

— Ах, черт, до чего же мне скверно, — сказал на это консул и все же, видимо, решился что-то предпринять, но pelado его опередил: упав на одно колено, он молниеносным движением сорвал с индейца шляпу.

Взглянув, они увидели ужасную рану на виске, покрытую уже почти запекшейся кровью, запрокинутое воспаленнокрасное усатое лицо, и все разом попятились, но еще до этого Хью успел заметить деньги, четыре или пять серебряных песо и горстку сентаво, монеты были аккуратно уложены на блузе индейца, высовываясь из-под просторного ее ворота. Pelado снова прикрыл индейцу лицо шляпой, затем встал и безнадежно развел руками, на которых теперь были следы подсыхающей крови.

Сколько же пролежал этот человек вот так на дороге?

Pelado шел назад, к автобусу, Хью посмотрел ему вслед, потом снова взглянул на индейца, и ему показалось, что, пока они тут разговаривают, с каждым их словом жизнь угасает в теле раненого.

— Diantre! Donde buscamos un medico? [170] — задал он нелепый вопрос.

Pelado, уже в автобусе, снова развел руками, безнадежно и вместе с тем как бы сочувственно: что поделаешь, втолковывал он им, казалось, через окно, откуда же было знать, что помочь тут нельзя и выходить незачем?

— Сдвинь чуть-чуть шляпу, тогда ему дышать будет легче, —

сказал консул дрожащим голосом; Хью повиновался с такой поспешностью, что теперь даже не увидел денег, а потом, выхватив из кармана носовой платок консула, прикрыл им рану и подсунул край платка под сдвинутую шляпу, чтобы он не упал.

Подошел шофер, рослый, в белой рубашке и грубых засаленных штанах, заправленных в высокие, туго зашнурованные грязные башмаки и раздутых наподобие кузнечных мехов. Волосы на его непокрытой голове были взъерошены, умное, веселое лицо улыбалось, он слегка волочил ноги, но двигался легко, как спортсмен, и что-то подкупающее было в этом неприкаянном человеке, которого Хью уже дважды видел в городе совсем одного.

В нем было что-то внушающее доверие. Но здесь он остался равнодушен, и это, вероятно, было неспроста: как-никак на нем лежит ответственность за автобус, а тут еще голуби за пазухой, что же делать?

Откуда-то из-за облаков одинокий аэроплан пророкотал коротко и отрывисто;

— Pobrecito...

— Chingar... [171]

Хью слышал, как эти слова звучат отовсюду, подхватываемые, словно припев, все новыми голосами, — раз уж автобус остановился и они здесь, значит, вполне допустимо подойти поближе, и если не все, то по крайней мере еще один мужчина, а следом за ним двое крестьян, которые еще не знали, в чем дело, и сами до сих пор оставались не замеченными, тоже приблизились к раненому, но теперь до него опять никто не дотрагивался — ненужные, шелестящие движения, шелестящий шепот, глухо подхваченный, казалось, пылью, жарой и самим автобусом, полным неподвижных старух и обреченной на убой домашней птицы, а между тем под хриплое дыхание индейца слышны только эти два слова, одно полное сострадания, другое бранно презрительное.

Шофер, по-видимому, удостоверился, что все в порядке, только вот остановился он не там, где положено, и теперь, отойдя назад, к автобусу, он начал сигналить, но желаемого результата не достиг: от бездушных, крикливо завывающих гудков шелестящие голоса встрепенулись, затеяли спор.

Было ли это ограбление, умышленное убийство или же то и другое сразу? Видать, индеец ехал с рынка, товар свой он распродал и, наверное, вез при себе изрядно денег, а не только четыре или пять песо, что лежат под шляпой, mucho dinero [172] , и, если оставить небольшую часть, едва ли кто-нибудь заподозрит ограбление, это хороший способ, так они, конечно, и сделали. А может, это никакое не ограбление и его просто сбросила лошадь? Возмо-ожна. Невозмо-ожна.