Чтение онлайн

Успокоившись за судьбу товарища, вылезаю из кабины, осматриваюсь. Да, такого мне еще не приходилось видеть!

Бой только что отгремел, с обрывов еще доносились очереди: автоматчики выкуривали последних гитлеровцев из прибрежных гротов, кое-где издалека долетали глухие одиночные хлопки. Мне объяснили: гестаповцы и предатели, все, у кого руки были по локоть в крови советских людей, кончали жизни самоубийством; знали — плен им ничего хорошего не сулит.

Чад и дым сплошной пеленой висел над Херсонесом. С треском пылали деревянные борта грузовиков, догорали остовы самолетов и танков.

И везде — трупы, трупы… Солдат и офицеров. С крестами и знаками отличия. Со свастиками нагрудными и нарукавными.

Стрелкового оружия валялось на земле столько, что им, наверное, можно было вооружить не одну армию.

Понуро под охраной автоматчиков тянулись бесконечные колонны пленных. Обросшие, грязные, в прожженных кителях и шинелях, оглушенные только что закончившимся адом, потерявшие веру во все и вся, понуро брели они, спотыкаясь о трупы своих же бывших однополчан.

Для пленных война уже кончилась. Но я готов поручиться: всю жизнь будут приходить к ним по ночам страшные видения Херсонеса. Херсонеса 1944 года.

— Сколько их? — спросил я моряков, державших под дулами автоматов вылезающих из-под обрыва гитлеровцев.

— Точной цифры еще нет. Но за двадцать пять тысяч уже перевалило.

— А это кто? — обратил я внимание на группу пленных, которых конвоировали отдельно.

— Командир третьей пехотной дивизии, генерал-лейтенант, командир пятого армейского корпуса, генерал-лейтенант… Мне долго перечисляли чины и звания. — Переоделись в шинели рядовых. Но свои тут же выдали…

— А какой им был смысл переодеваться?..

— Дураки, — с категорической безапелляционностью отрезал моряк. — Геббельс им головы затуманил. Думали: раз генерал, сразу поставим к стенке. Мы с пленными не воюем, хотя… — глаза у моряка потемнели. — Вы уже были в Севастополе?

— Еще нет. Завтра буду.

— Тогда сами все увидите. И злость у ребят страшная. Вы только посмотрите, что они с нашим Севастополем сделали!.

Я подошел к обрыву, спустился к воде. Всюду — сколоченные из досок лестницы. Измазанные кровью, разбитые. Это был последний путь гитлеровцев к транспортам. Последняя надежда, которой так и не дано было осуществиться: я уже рассказывал о судьбе некоторых судов, пытавшихся уйти из Херсонеса. Да вот и сейчас багровое пламя дрожит над бухтами Омега, Камышовая, Казачья: горят транспорты, суда, самоходные баржи. Херсонес стал для них последним причалом.

Невозможно описать, что собой являла в тот день прибрежная полоса полуострова. Даже на воде — трупы.

Нет ни единого клочка земли, который не был бы завален останками «непобедимых солдат гитлеровского рейха».

Вот оно — возмездие. За поруганный Севастополь. За руины тысяч городов и сел. За виселицы в Ялте. За Бекровский ров в Керчи, где пулеметами уложили не одну тысячу мирных жителей. За разрушенную Феодосию. За муки наших матерей, жен, сестер.

Нет, я слишком многое видел за последние годы, чтобы жалеть тех, кто лежал тогда на мысе Херсонес.

Окаменело сердце. И кроме жажды мщения, мщения и еще раз мщения, пожалуй, там ничего тогда не оставалось…

«Это вам за все, за все!» — думал тогда каждый.

За 27 306 расстрелянных, повешенных, сожженных гитлеровскими палачами военнопленных и граждан города.

За разграбленный и загаженный Владимирский собор, где фашисты надругались над прахом Нахимова и Истомина, Лазарева и Корнилова.

За изуверство, с которым фашисты разбили могилу Шмидта и его соратников, а останки героев разбросали по кладбищу…

Иду до боли знакомыми местами. Словно оставил их только вчера.

Останавливаюсь у огромной воронки. Да, она сохранилась. Только наполнилась водой. Здесь оборвалась жизнь нашего комиссара Михайлова.

Холмики — все, что осталось от капониров, где мы когда-то прятали свои «яки».

Та же, покрытая железным панцирем из осколков, земля. Вспомнилось, как взлетели мы тогда и из-под колес стартующих истребителей с визгом разлетались эти осколки.

Развороченные груды бетона и стали на месте знаменитой тридцать пятой береговой батареи. Сколько хлопот доставила она гитлеровцам тогда, при штурме Севастополя!

Сохранились даже землянки техсостава. Саманного домика, который когда-то занимала соседняя эскадрилья — «кудымовцы», в Казачьей бухте уже не существовало: груда пепла, обожженные доски.

Вот по этому обрыву любил расхаживать наш комиссар — «батько Ныч», поучая молодых летчиков: «Маяк оставляйте левее… Справа — камни…».

Вот здесь, по заросшей бурьяном балке мы бродили с нашим командующим, генералом Остряковым, обсуждая боевые задания.

Какой-то физически ощутимой болью сжало сердце: скольких боевых друзей уже нет! И их не воскресить, не поднять из земли и со дна моря. Не показать эту потрясающую картину возмездия…

Да, 30 июня 1942 года последний наш самолет покинул Херсонес. В Севастополь вошли немцы. Два года прошло — вот я снова стою на этой земле, где пролито так много крови моих товарищей.

Да, все это было здесь, на этой земле.

Ты достоин бессмертной славы, мыс Херсонес.

И мне не было жалко тех, кто шел в колоннах пленных. Я думал тогда о возмездии.

Уже после войны ко мне попал дневник немецкого солдата, которому чудом удалось эвакуироваться из Херсонеса, но все же сложившего голову под Кенигсбергом.

«…Многое я перевидел за войну, но такого ада, как при нашем бегстве из Севастополя, а затем из Херсонеса, нигде не было.

Трудно нормальной человеческой психике все это представить. Обычные понятия: артобстрел, бомбежка, бой, испытания здесь не годятся. Мы испытали не артобстрел, а сокрушающую все на своем пути стальную лавину. Русские самолеты превращали в месиво все, что собралось на полуострове. В воду летели танки, машины, орудия. Летели они и в воздух.