Чтение онлайн

— Вот покурим и поползем… К утру бы надо залатать. «Мой» небось сам не свой ходит. Шутка ли в такое горячее время без машины остаться!

— Опять спать ночь не будешь?

— Сыч ты, Володька. Что ты в психологии летчика понимаешь! Помочь человеку надо, посочувствовать.

— Вот ты и посочувствуй…

— Он на моем сочувствии в бой не полетит. Ему машина нужна.

— И я говорю, ночь спать не будешь.

— После войны отоспимся, Володька! Крепко отоспимся! Я, например, неделю вставать не буду…

— А я…

— Ладно, хватит лясы точить. Поползли помаленьку к своим. — И они, перевалив через край воронки, прижимаясь телом к земле, дружно заработали локтями и коленями.

— Ну и что вы мне притащили! Утильсырье! — техник самолета Матвеевич ходил вокруг своего детища и бурчал, обращаясь неведомо к кому. — Лично я с большим удовольствием соглашусь летать на метле…

Ворчит Матвеевич «для порядка» и «строгости». Мыто знаем, как он любит ребят, и, пожалуй, мало кто так мучительно переживает за тех, кто в бою.

Его первым увидишь на поле, когда истребители заруливают на посадку.

— Нет Гриба, — испуганно шепчет моторист, пересчитывая машины.

— Прилетит… Вот увидишь, прилетит! — Матвеевич утешает коллегу. — Не такой он человек, чтобы не прилететь. Живучий он и везучий. Не могут его сбить. Точно тебе говорю!

Техник вроде бы успокаивался, но сам Матвеевич через минуту начинал нервничать еще сильнее, чем его собрат.

Одной семьей мы жили: летчики, механики, инженеры, техники. И сейчас Матвеевич кружил около искалеченного в жестоком бою самолета совсем не для того, чтобы дать волю эмоции. Ворчать он ворчал, но в уме — это мы знали — уже прикидывал, примерял, записывал в блокнот. «Заменить патрубок. Залатать левое крыло. Проверить шасси…»

Понять Матвеевича трудно: один бог знает, как он возвратит к жизни израненную машину! А возвратить ее надо: на фронте каждый самолет на счету. Потери в боях болезненны: фашисты дерутся с отчаянием смертников, а пополнения парка «яков» в ближайшее время не предвидится.

На заводе — там бы легче. Там — и самые совершенные станки, и материалы, и запасные части — все под рукой. А здесь рядом с передовой — выкручивайся как знаешь.

И «техбоги» выкручивались.

Уму непостижимо — где и как добывали они все необходимое. «Разоружали» списанные самолеты, подгоняли детали на изношенных, дребезжащих и чудом работающих станках, подчас напоминающих допотопные сооружения. И машины снова поднимались в воздух, шли в бой и возвращались с победой.

Разными были эти люди: молчаливыми и весельчаками, добродушными и чуточку сварливыми. Но мы любили их всех. Любили настолько, что летчики писали о них бесхитростные стихи:

Это об Алексее Петровиче Шандуре, человеке прямо-таки болезненной скромности.

Среди летчиков ходили легенды о его биографии. Но толком никто ничего не знал. И вот командир эскадрильи, когда был в штабе, исподволь «произвел разведку», и, возвратившись на аэродром, с нарочито озабоченным видом спросил у техника:

— Что же ты молчал, Петрович? Нехорошо получается.

— О чем ты это?

— Как это о чем? Оказывается, ты на востоке воевал и молчишь… Еще в 1929 году.

— А ты откуда знаешь?

— Значит, знаю.

— Ну воевал!.. Вернее, на таких же ролях был — самолеты готовил.

— Конечно, скромность украшает человека! Но ты же был авиатехником прославленного девятнадцатого отдельного авиаотряда «Дальневосточный ультиматум»!

Шандура пожал плечами:

— Ну и что из этого?

— Молодым рассказать надо.

— Зачем?

— Воспитание на героике прошлого.

— Да какая у меня героика!..

— Вот что, Шандура, принимай мои слова как приказ. Чтобы завтра же провел беседу.

— Если приказ — проведу. Только о чем рассказывать-то?..

Какой мерой измерить их повседневные героические дела — мотористов, инженеров, техников полка! Боевые друзья, дорогие наши «технари». Это о них фронтовой поэт написал стихи. Они и сейчас звучат в наших сердцах.

Какой только боевой работы не приходилось нам тогда выполнять — в период подготовки и начала операции по освобождению Крыма! Летая с кавказских аэродромов, мы вели разведку побережья, прикрывали с воздуха десанты и войска, штурмовую и бомбардировочную авиацию. Да и сами не только дрались в воздухе — выполняли и роль штурмовиков, уничтожали самолеты на аэродромах, машины, живую силу противника.

Не многообразие этих задач удручало нас: на войне каждый делает то, что в данный момент наиболее необходимо. Самое трудное для нас было в другом — расстояние. Ведь любой самолет имеет точно определенный радиус действия и запас горючего. А чего нам стоили полеты хотя бы до Феодосии! Во-первых, по прямой с Кавказа таким расстоянием почти полностью исчерпывался радиус действия наших «яков». Во-вторых, мы всегда были связаны действиями истребителей противника: они взлетали с крымских аэродромов, могли долго вести бой. Нам же по истечении десяти — пятнадцати минут нужно было либо выходить из боя, либо заранее обречь себя на катастрофу: ведь под крылом — море.

— Джумбакис горит! Джумбакис горит! — голос в шлемофонах перешел на крик.

Джумбакис — отличный летчик, прекрасный товарищ, заместитель командира дивизии.

Дрался он отчаянно. Но что мог сделать он и его ведомый, когда на их машины навалилась девятка «мессеров»!

Помощи ждать было неоткуда: все остальные летчики «заняты» в бешеной карусели воздушного боя, разгоревшегося над Феодосией.

Ярость охватила летчиков, и, может быть, потому схватка кончилась так быстро: не выдержав лобовых атак, гитлеровцы обратились в бегство. Но уже через минуту над городом появились новые «мессеры…»