Чтение онлайн

Нонна работала в Ла Скала в пору самого расцвета славы Марии Каллас, но Каллас или, как здесь говорят, Ла Каллас (это как Иванов и Иванова; если Каллас, то это «он», а если Ла Каллас – «она») нашу бабушку не впечатлила. Капризная, говорит, она была и пела не так чтобы очень. «Да ладно, – говорю я, – что ты имеешь в виду? Как это? Мария Каллас – и не очень?» Тогда наша очень корректная бабушка слегка зарделась, потеребила платочек, вдохнула, выдохнула и, глядя мне в глаза, с отчаянной смелостью сообщила, что вживую Каллас была действительно «не очень» – на высоких нотах больше верещала, чем пела. За итальянским словом «верещать» мне пришлось сходить в словарь – настолько это было неожиданно. Бабушка вдруг молодо заблестела глазами и стала рассказывать, что одновременно с Каллас в Ла Скала выступала другая певица – сопрано Рената Тебальди, вот та была действительно великолепна, а особенно ей, бабушке, приятно, что не только она так думала, но огромная компания веселых молодых людей – завсегдатаев галерки (ты же знаешь, что только на галерке сидят настоящие любители оперы, остальные в театр ходят, чтобы шубы выгуливать!). И эти самые настоящие любители оперы решили защитить свою любимую Тебальди и пошутить над капризной Каллас, которая как-то там не так брала верхние ноты. Мария Каллас была очень близорука, для нее на сцене кругом наклеивали метки (их часто клеят для самых разных спектаклей, но, как правило, по другому поводу – например, когда актеры должны выйти в полной темноте и занять определенные позиции), а для Марии Каллас надо было, по словам нонны, размечать все сцены. Очков она, разумеется, никогда не носила, злорадно добавляет бабушка, как будто какая-нибудь Норма или Аида может петь свои арии в очках от Диора на носу. Ушлые молодые поклонники Ренаты Тебальди явились на спектакль Каллас с пучками редиски и в конце спектакля покидали эту редиску вместо букетов на сцену. Близорукая Каллас один из таких псевдобукетов подобрала, нежно улыбнулась в сторону невидимой для нее галерки и, только когда прижала «букет» к груди, определила в нем пучок крепкой редиски. Ну, дальнейшее вы себе легко можете вообразить: ах! – говорит дива, убегает со сцены, плачет в гримерной и клянется, что ноги ее больше не будет на этой сцене. К ней прибегает дирекция, уговаривает, утешает и обещает, что никого из ушлых поклонников конкурентки больше ни на галерку, ни вообще в театр не пустят. И обещание свое сдержали. Лично, говорит нонна, директор проследил, чтобы не пускали. «Подожди, – говорю я нонне, – что же получается, что директор знал в лицо завсегдатаев галерки?» – «А как же иначе? – удивляется моему вопросу нонна, – ведь dopo tutto(в конце концов) они и есть главные любители оперы».

Как всегда, мы с нашей бабушкой извлекли из одной и той же истории разный смысл.

Так же я ее пытала о Джорджо Стреллере и Паоло Грасси. Что делали? Что говорили? О театре? О новых пьесах? О Брехте? «Это само собой, – отвечает нонна, – но до меня все больше долетали разговоры в буфете о девушках». Ой, нонна, расскажи, как интересно! И что же они говорили о девушках? Нонна застенчиво улыбается: «Попы сравнивали – у кого красивее».

Мне нужно было прожить полгода в Италии, чтобы оценить эту деталь. Книгу Джорджо Стреллера «Театр для людей» я читала, когда Италия мне была совсем не нужна, чтобы вникать в смысл идей Стреллера, я даже текст до сих пор вижу, как тогда – с кружевной тенью яблоневых веток нашей дачи. А теперь мне вдруг стал интересен сам Стреллер. Отчасти потому, что художником по свету у него работал отец моего мужа – до того, как его сманили в Геную, отчасти потому, что все ранее слышанное и читанное об Италии обрело совсем другое измерение. Итальянцы, живущие в таком откровенном переизбытке культуры, я имею в виду прежде всего ее материальное выражение, должны были каким-то образом выработать иммунитет к нагромождению того Прекрасного, что их окружает, – так я себе объясняю детскую радость, с которой они рассматривают море, попы, небо, лица, ноги и деревья. Красота интересна во всех ее проявлениях, утверждают они, и попробуйте с ними не согласиться.

В Геную я влюбилась так же, как и в Сандро, – незаметно для себя, а когда сообразила, что попалась, было уже поздно. Короткий роман с этим городом, безусловно, был бы приятен, но долгие отношения с ней сулят волшебные открытия день за днем. И чем дальше – тем лучше. Генуя очень разная – торжественная и светлая около площади Феррари, мрачно-величественная в средневековом Старом городе, шумная и суетливая, как всякий приморский город, в припортовых улочках, спокойная и ухоженная, как Париж на картинках, в буржуазных кварталах Кариньяно… По ней можно ходить неделями и месяцами, и каждый раз она будет новой и неизменно прекрасной. Генуя прекрасна, прекрасна без дураков, но для дураков выдумали слоган: Genova `e bella, pulita `e ancora pi`u bella– это новая социальная реклама. На всех мусорных машинах нарисована тетка красоты неописуемой – с одной стороны слегка попачканная, а с другой стороны уже помытая – чистотой так и блещет, и подписано: «Генуя красива, а чистая – еще красивее».

Если честно, красота Генуи, по-моему, как раз в некой непричесанности. Ну не туристический это город пока! Стоит все как было, вот так бы и оставить… Вот у нас, например, в Петькиной комнате есть старая фреска, что на ней было нарисовано – неизвестно, но когда думаешь, что это еще в четырнадцатом веке рисовали – легкая дрожь пробегает вдоль позвоночника… А если все это отчистить и отреставрировать – ерунда выйдет. Пыль веков, как патину, нельзя счищать: она смягчает и облагораживает, придает значительности, и не столько объектам, сколько нам самим – смотрим и причащаемся к великой истории человечества. А там под пылью и патиной, может, была аляповатая безвкусица, может, конечно, и шедевр, но лучше не рисковать. Вон стоит несчастная Пизанская башня – то ли гриб, то ли фаллический символ, и никакого тебе замирания сердца. А вывод? Нечего было ее чистить!

Так что Генуя перед Рождеством являет собой мой идеал красоты: окурков на тротуаре не видно, потому что темнеет рано, а на уличном освещении экономят. Зато на каждой улице развешаны гирлянды – и так, и эдак, и вот так. И тебе звезды, и тебе арки, и тебе светящийся шатер и все прочее, на что фантазии хватило. В каждой витрине стоит вертеп – многофигурная композиция на тему Рождества произвольного размера; я видела и вертепы из трех фигурок (Мария, младенец Иисус, он же Джез'y бамбино, и Иосиф, он же Джузеппе), и монументальные скульптурные группы вполмагазина, с пещерами, натуральным мхом, фонтанчиками и звездами. Одних только волхвов одиннадцать штук однажды насчитала, животные опять же всех видов – как вчера с Ноева ковчега. Только не подумайте, что негоцианты (то есть лавочники по-нашему) это все в ущерб себе нагородили. Продается в магазинах все подряд, и цены при этом, по выражению Сандро, аморальные. Согласна. Но все равно все носятся как безумные и скупают все, что видят.

Мне бы понаслаждаться, проникнуться рождественским настроением, но не тут-то было! Я же мама! Пожалуйте, мама, принимать участие в благотворительном базаре. Я, признаться, сначала подумала: вот какие молодцы – никто с родителей денег не вымогает, все честно-благородно, сделаем поделки, продадим, деньги детскому саду. Ага, это детям поделки, а мамам – сласти печь! А я максимум, на что способна, это на шарлотку! Поди ее продай, если она выглядит, как… ну как она выглядит? Никак она не выглядит, если ты не знаешь, какова она на вкус! Пришлось печь бисквитики по рецепту из детской книжки про мышонка Атильо. Три раза пекли. Первый раз они вышли очень симпатичными, но неразгрызабельными. Это накануне. Выкинули. С утра единственная моя надежда – Сандро – упорхнул на работу, посоветовав класть поменьше муки . Va bene. Положила поменьше – получились дивные такие лепешечки, похожие на какашечки. Есть здесь такие пирожные, называются brutti ma buoni, то бишь страшненькие, но вкусненькие, – так вот эти brutti ma buoniрядом с нашими просто птифурами показались! Последнюю порцию я вынимала из духовки в тот момент, когда Сандро (тоже мне муж!) в окружении коллег и друзей уже поджидал меня на площади Меридиана, где торжественно открывался благотворительный базар. Оказалось, что присутствовать на таких мероприятиях и покупать свое же и коллегам (а в нашем случае – дирекции театра) скармливать – прямой гражданский долг. Ну ничего, все обошлось. Вполне съедобными оказались бисквитики по рецепту мышонка Атильо. Петька дулся от гордости и социальной значимости (он выполнил высокохудожественную раскраску бисквитиков) и принимал комплименты, а я ругалась по-русски, как печальная проститутка из фильма про интердевочку.

Но это все были еще цветочки! Ягодками оказалась елка в детском саду. Это у нас родители сидят и смотрят, как их чада читают высокую поэзию про снежок и елочку, а здесь родители развлекают детей. Меня, например, записали в родительский хор.

Пять репетиций, ненормальная мамаша – профессиональный хормейстер и неуемный восторг всех, кого в этот хор распределили. Мои отговорки про отсутствие голоса никто слушать не стал, а как только я заикнулась про то, что итальянский мне не родной, все сказали: это ничего, у нас все песни будут по-английски, все будем петь с акцентом. Ну мы и пели! Честное слово, даже в школьном хоре, поющем про Алешу и порошу, я себя чувствовала лучше. Слушатели были в восторге, исполнители были в восторге, хормейстерша своей манерой дирижировать напоминала мультяшного персонажа, а все вместе мы отчетливо напоминали сцену из плохого голливудского фильма. Дети отнеслись к происходящему с сочувствием – им обещали во втором акте вкусненького и газировки – итальянцы вообще не представляют себе праздника без еды… Так что в итоге все вкусно поели – опять же свежеиспеченного, домашненького, тепленького. Воспитательницам, думаю, еще на неделю еды хватило…

А Петя на вопрос «Как праздник?» ответил: «Ну разве же это праздник? Там же были только дети и люди».

А что касается самого Рождества, то есть его, так сказать, содержательной части, это, видите ли… гм… За содержанием надо было в церковь ходить, а поскольку я туда не ходила, мне осталась только внешняя канва. Сели-выпили-закусили. Хотя для итальянцев будет точнее «сели-поели-запили». Но суть-то от этого не меняется, верно? Точно, хоть и немножко обидно. Так что давайте, господа, ради собственного спокойствия считать, что суть (читай – истина!) была рядом, даже известно, куда за ней ходить надо, а… мы туда не пошли!

У нас выпал снег. Сколько лет ТАКОГО не было в Генуе, точно неизвестно: то ли десять лет, то ли двести. Цифры все называют разные, но поражены все одинаково. СНЕГ!

Снег, чудесный снег всю ночь валил хлопьями, засыпал и дома, и улицы, и пальмы, и лавры в кадках. Но, скажу вам по секрету, вы все это видели миллионы раз. Заснеженный лавр ничем не отличается от заснеженной елочки. Впрочем, как и все остальное. Красиво. Светло. Небо белое. Другими словами: просто снег.

Первым проснулся Петька и прибежал спрашивать, сделаем ли мы снеговика прям у детского сада, чтоб все видели. Ну, натурально, сделаем, надо только выйти пораньше. Петьку смел'o с нашей постели, следом смел'o Сандро – ему непременно требовалось высунуться вслед за Петькой на террасу и убедиться, что это снег, а не сладкая манна. Полагаю, манне здесь удивились бы меньше.

И тут начал звонить телефон Сандро. Сначала позвонила журналистка, которая хотела сегодня брать у Сандро интервью. Плача и причитая, она рассказала что живет «на самом верху» – Генуя, как река, стекает вниз с гор, и есть те, кто живет «наверху», «наверху-наверху» и «на самом верху» – и сильно сомневалась, сможет ли спуститься вниз со своего верха. Сандро ее успокоил, как мог, убедил не подвергать свою жизнь риску ради интервью и из дома сегодня ни в коем случае не выходить. Потом позвонили подряд человек пять из театра. Подчиненные говорили неуверенными голосами: я, конечно, попробую сегодня добраться до работы, но… не знаю, не знаю… Сандро бодро говорил: « Con calma!(Спокойно!) Приходи, когда сможешь». Про тех, кто наверху, речь даже и не шла. Звонили те, кто живет вплотную к морю. Коллеги говорили: ну ты видал, а? Это ж сколько навалило? Сантиметры!!!!!

Пока суд да дело, мы собрались и вышли на улицу. Красота! Снег валит стеной. Тишина. Небо даже не белое уже, а какое-то сиреневое. Я немедленно заскучала по нашим с Катькой завтракам в «Этаже» и «Бункере». Сидеть бы сейчас в таком кафе, чай попивать и смотреть, как падает снег. Ну, думаю, сделаю себе подарок – пойду и посижу полчасика в кафе, а потом уже за работу. Ха! Школы-то закрыты. Детские сады тоже. Сантиметровый снег перед детским садом был даже не тронут. То есть таких идиотов, как мы, больше не нашлось. Кому еще, как не русским, могло прийти в голову тащиться в детский сад, когда снег выпал? И как это непонятно, почему школы закрыты? А вдруг кто поскользнется и упадет?