Чтение онлайн

— Да с чем он должен был ко мне подкатить? — спросила Катя, которую в данный момент больше устраивала позиция человека, задающего вопросы.

Гоша же, как выяснилось, не имел ничего против того, чтобы ответить. Похоже, это был классический тип болтуна, и Катя про себя решила взять это на заметку.

— Это у него застарелый бзик на почве нервного переутомления, — сообщил он, широко шагая по коридору. — Он давно мечтает о скрытом охраннике — таком, чтобы с виду был сопля-соплей, а на самом деле мог бы разобраться с кем угодно. Похоже, ты — идеальный вариант.

— Вот спасибо, — сказала Катя. — Я, значит, сопля-соплей. Колобок несчастный!

— Соглашайся, — посоветовал Гоша, не обращая внимания на последнюю Катину реплику. — Это чистой воды каприз, а за свои капризы люди вроде Щукина хорошо платят. Даст Бог, не перетрудишься. В принципе, у нас тут довольно тихо, хотя бывает, конечно, всякое.

Катя неопределенно пожала плечами, не собираясь говорить ни да, ни нет. Гоша отпер ключом очередную дверь и пропустил Катю в каморку, в которой с трудом помещались обшарпанный письменный стол, старый вращающийся стул с рваным сиденьем и видавшая виды медицинская кушетка, накрытая вытершимся клетчатым пледом. Из-за опущенных жалюзи в комнатушке царил зеленовато-коричневый полумрак, мешавший Кате разобрать названия стоявших на захламленной полке книг. На стенах висели какие-то фотографии и афиши, изо всех углов торчало нечто, свернутое в запыленные рулоны, а на спинке стула сиротливо висел расшитый концертными блестками лифчик.

— Гм, — сказал Гоша, быстро, но непринужденно сдергивая лифчик со спинки стула и забрасывая его в угол. — Прошу пардону. Я же говорю — напряженная неделя.

— Ничего, — сказала Катя, — мне даже нравится. Люблю бардак, особенно творческий.

— Какое уж тут творчество, — сказал Гоша и тяжело вздохнул. — В общем, располагайся.

— Погоди, — сказала Катя. — Я так понимаю, что это твой кабинет. Где же ты будешь работать?

— Работаю я в зале и на сцене, — ответил Гоша, — а здесь я сачкую и хлещу спиртные напитки в рабочее время. Иногда не один. В общем, разок я смогу и перебиться. Спи и ни о чем не думай. На двери есть задвижка. Я, между прочим, предусмотрительный, так что никто до тебя не доберется. Хотя я, признаться, был бы не прочь.

— Ты же никого не домогаешься, — устало сказала Катя и громко, с подвыванием зевнула. Она была благодарна Гоше, но сейчас ей хотелось только одного — чтобы он, наконец, ушел и дал ей поспать.

— А это, по-твоему, домогательство? — удивился Гоша, и его брови снова выскочили на лоб, как две волосатые проворные гусеницы. — Я просто информирую, что если у тебя вдруг возникнут странные желания, то я не буду сильно брыкаться.

— У меня есть странное желание, — призналась Катя. — Не могу понять, с чем это связано, но мне до смерти хочется спать.

— Хамка, — констатировал Гоша. — Как и все бабы. Раба своих желаний и страстей. Была у лисы избушка ледяная, а у зайца лубяная... Спи, Патри-кеевна.

Катя закрыла дверь на задвижку, проверив, надежно ли та привинчена и нет ли возможности открыть ее снаружи, и тяжело опустилась на кушетку. Откуда-то издалека доносились зычные вопли Гоши. Видимо, его «священные коровы» уже собрались и настало время начинать репетицию. На стене приглушенно бормотал репродуктор. Катя дотянулась до шнура, выдернула вилку репродуктора из розетки, сняла кроссовки и легла, с наслаждением вытянув гудящие ноги. Зеленоватая полутьма мягко навалилась на нее, гася сознание, но Катя успела сделать последнее усилие — вынув из сумки пистолет, засунула его под подушку.

— Москва слезам не верит, — пробормотала она, засыпая.

Возвращаясь с работы, Катя, как обычно, вышла из автобуса за три остановки до своей — во-первых, она обнаружила, что здорово отвыкла от общественного транспорта, и душные жестяные коробки, до отказа набитые обильно потеющими и язвительно переругивающимися телами, всякий раз вызывали у нее острые приступы клаустрофобии, а во-вторых, после ночи, проведенной в грохочущем аду «Омикрона», ей просто необходимо было пройтись, чтобы хоть немного проветрить и голову, и легкие.

Район, в котором она снимала квартиру, был из дальних, добираться до центра приходилось больше полутора часов, а эта прогулка еще больше удлиняла и без того неблизкую дорогу, но Катя вполне резонно полагала, что торопиться ей некуда — дома ее никто не ждал, кроме радиоточки. Репродуктор с проломленной пластмассовой решеткой висел на стене кухни и круглые сутки что-то неразборчиво бормотал себе под нос, время от времени принимаясь петь. Катя не трогала регулятор громкости — это невнятное бормотание создавало иллюзию присутствия в квартире кого-то еще — пусть не вполне вменяемого, но живого.

Дома... Шагая через рельсы, Катя перешла железнодорожную ветку и стала подниматься по невысокому откосу, не замечая, что улыбается немного грустной улыбкой человека, вернувшегося в город своего детства и обнаружившего, что здесь его никто не помнит. Плевать, что не помнят, подумала она. Зато я их помню.

Если отвлечься от неприятностей, это было все-таки здорово — снова ощутить себя частью окружающего мира. Не соринкой в постели, не палкой в колесе и не камешком в ботинке, а именно органичной и неотъемлемой частью большого целого.

Между прочим, это оказалось еще и очень трудно. Там, в Калифорнии, одиночество казалось вполне закономерным, более того — желанным, в то время как здесь все неожиданно оказалось по-другому.

Катя никогда не была болтуньей и не понимала, как можно, к примеру, битых два часа висеть на телефоне, переливая из пустого в порожнее и перемывая косточки знакомым, — это была крайность... но разве тот вакуум, в котором она очутилась сейчас, не был крайностью? Старые знакомства можно было считать аннулированными, а новые пока что были слишком новыми для того, чтобы перерасти во что-то более фундаментальное. Попросту говоря, Катя не видела, с кем она могла бы поговорить по душам, а то и просто помолчать без оглядки на свои «интересные обстоятельства».

Хнычешь, Скворцова, сказала она себе, прибедняешься.

От добра добра ищешь... И ничего я не прибедняюсь, немедленно обиделась она. А хныкать имею полное право, поскольку я все-таки где-то женщина, а не боевой робот... И не просто женщина, а женщина, как выражаются коллеги-охранники, «на расслабоне». Жизнь, вроде, пошла налаживаться, деньжата завелись...

Лизку жалко, подумала она. Мысль была привычной, почти обыденной — человек, увы, устроен так, что рано или поздно привыкает ко всему.

Пыльная тропинка тянулась между откосом, полого спускавшимся к железнодорожному полотну, и кирпичной стеной гаражного кооператива. Откос слева от Кати желтел от одуванчиков, а справа, в вечной тени под стеной росла какая-то лебеда пополам с репейником — тоскливая растительность пустырей и свалок, повсюду следующая за человеком, где бы он ни поселился. Там, где стена кончалась, тропинка круто сворачивала направо, наискосок пересекала какой-то запущенный, совершенно одичавший сад, где на корявых от старости яблонях болтались твердые, как камни, и такие же несъедобные редкие зеленые яблоки, и вскоре благополучно выбегала на тихую окраинную улицу, застроенную девятиэтажками образца семидесятых годов. Поначалу Катя все время путалась в этих типовых трущобах, но в конце концов запомнила: ее дом — тот, у которого от крыши до середины бокового фасада протянулась извилистая, неопрятно замазанная трещина.