Чтение онлайн

Но руки Амзы разжались. Теперь все увидели ужасную рану и горестно склонили головы; алая кровь вытекала из нее замедляющими толчками. Девушка глубоко вздохнула, потом тревожно позвала:

— Апсха!.. Где ты, апсха?..

С этими словами душа Амзы улетела к духам гор.

— Горе нам, горе!.. — старый абазг бил себя по голове. — Не уберегли Амзу... Что мы скажем Дадыну, что ответим апсхе?..

Гуда не позволил везти Амзу на лошади. Он поднял ее легкое, еще теплое тело и понес. Абазги не препятствовали ему, потому что он заслужил эту честь. Они шли за ним, ведя на поводу лошадей. Он нес ее, слегка прижимая к груди. Это было все, что он мог позволить себе в своей тайной любой к чужой невесте...

3

Горы Абазгии круты, а ущелья узки и глубоки; по дну их текут стремительные реки. Полдня, а то и целого дня не хватит, чтобы добраться к соседу по ту сторону ущелья. Для вестей же нет препятствий. В горах слышно далеко, а слух у абазгов тонок. Работает абазг на своем крохотном поле — просо ли сеет, лен ли убирает — и перекликается с родичем, живущим на соседней горе. Так издревле абазги передавали друг другу вести обо всем, что касалось их простой вольной жизни. Не раз бывало: иноземные завоеватели только подходят к Абазгии, а народ уже осведомлен обо всем: сколько врагов, чем вооружены, собираться ли для отпора или уходить в глухие лесные урочища. Придут враги, а поселения пусты — ни людей, ни зерна, ни скота. Пожгут хижины и уйдут. Через неделю — новые плетенные из рододендрона хижины стоят на прежнем месте, и скот пасется неподалеку.

Так и сейчас — тело Амзы еще не успело остыть, а уже вся Абазгия и большая часть Апсилии знали о случившемся со всеми подробностями. И потянулись люди в Анакопийский храм Божьей матери, куда повезли невесту апсхи для погребальной литургии. Посланный к Леону горевестник где-то разминулся с отрядом Леона, возвращавшимся из Цихе-Годжи. И не мудрено — много тайных троп в лесистых горах Абазгии. Кто знает, какую из них выбрал правитель?

Старики у храма неторопливо и обстоятельно обсуждали случившееся. Молодежь в беседе не участвовала, только слушала внимательно.

— Род Дигуа покрыл себя позором, — говорит самый древний из старцев по прозвищу Мудрый Пшкач. — Бывало, и раньше наши мужчины похищали чужих невест, но чтобы убить девушку — такого позора мои глаза и уши еще не видели и не слышали.

Старики согласно кивали головами.

— Ты неправ, Мкан, говоря, чго Сияс опозорил своего отца, — продолжал Пшкач.

В старчески белесых глазах Мкана появилось выражение недоумения.

— А разве не так? — спросил он. — Если бы мой сын совершил такое... Тьфу, отрежьте мне язык за эти слова!.. Я бросился бы со скалы в Апсару от позора.

Пшкач осуждающе покачал головой.

— Мкан, ты пережил на десять зим меньше, чем я, но достаточно много видел в жизни, и все же ты не научился видеть дальше своего носа, хоть он у тебя и длинный, — съязвил Пшкач.

— Твой язык от старости стал болтать глупости, — сварливо проворчал Мкан. — Причем тут мой длинный нос? Ты говоришь непонятно. Из трех беседующих старцев Алиас самый младший — он пережил только семьдесят зим. Алиас не позволял себе говорить с Пшкачем так же свободно, как Мкан, но все, же и он вставил словечко.

— Мудрый Пшкач, ты что-то не договариваешь.

Пшкач не торопился с ответом. Он пробежал проницательным взглядом по лицам окружающих и, поглаживая редкую седую бороду, сказал многозначительно:

— Когда шакал запачкает свой хвост, он прячется и облизывает его языком. Вы видите, здесь нет ни одного человека из рода Дигуа.

— Ты хочешь сказать, что шакалы облизывают свои хвосты? — спросил Мкан, начиная догадываться, куда клонит Пшкач. — Похищение и убийство Амзы — дело не одного Сияса, — продолжал Пшкач. — Это только дерево с листьями, а надо смотреть, куда идут его корни. — А ты видишь, куда они тянутся?

Пшкач кивнул: — Дигуа боится усиления рода Дадына, — продолжал он тихо. — Если бы апсха взял в жены его внучку, дадыновцы еще больше возвысились бы...

Многие из абазгов втайне завидовали Дадыну и побаивались его растущего влияния на Леона, но никто из них не решился бы на такой неслыханно дерзкий шаг, а Дигуа решился. Его расчет был прост: увезти или убрать Амзу, чтобы не дать Дадыну породниться с правителем и тем самым еще больше возвыситься над другими абазгскими родами, а особенно над соперничающим с ним родом Дигуа; с появлением Дадына он все больше утрачивал то главенствующее положение, которое занимал при покойном Константине. Все замолчали, увидев это происшествие совсем в ином, новом свете.

— Не зря тебя называют мудрым, Пшкач, — примирительно сказал Мкан.

4

Леон возвращался в Анакопию, полный надежд и радостного ожидания встречи с Амзой; Мириан и Арчнл обласкали его как родного сына. Мириан к тому же не мог не увидеть, что его дочь весьма заинтересовалась молодым правителем Абазгии. Он не возражал бы против такого зятя, да только Леон проявил к ней лишь учтивую почтительность. Гурандухт была явно раздосадована его сдержанностью. А жаль, этот брак упрочил бы союз между Абазгией и Эгриси... Разве мог Мириан предполагать, что сердце молодого правителя занято простой абазгкой? Если бы он об этом узнал, то как бы Леон упал в его глазах! Счел бы его легкомысленным человеком. Ведь династические браки диктуются, прежде всего, политическими соображениями.

Католикос присутствовал на всех беседах Мириана и Арчила с Леоном, сам говорил с ним о догматах веры и утвердился во мнении, что абазгский правитель — истинный христианин. Мириан с Арчилом написали письмо кесарю; в нем они сетовали на трудности неизбежной войны с арабами и просили помощи, мало, впрочем, на нее рассчитывая, потому что Византия сама завязла в войне с ними. Сообщили, что Леон верен святому престолу, предан союзу с Эгриси, при этом они дали понять Льву, что в свете надвигающихся событий, затягивать утверждение его наследственных прав неразумно. О чем писал святейшему патриарху католикос, неизвестно, но, судя по доброму благословению, которым Табор напутствовал Леона, у него не было причин не доверять ему, тем более, что за каждым шагом правителя Абазгии неотступно следил верный святому престолу человек - анакопийский архислиском Епифан.

В пирах, охоте и дружеских разговорах, во время которых было достигнуто соглашение о совместных действиях против арабов, быстро пролетела неделя. Мириан и Арчил не стали задерживать Леона погостить дольше — не до того было. Отряд картлийцев провожал его до реки Ингури. А сегодня абазги пересекли Апсилию и вступили в собственные пределы. Чем ближе Анакопия, тем большим нетерпением разгорался Леон. Он мечтал о том волнующем моменте, когда Амза выбежит ему навстречу, а он, как всегда, бережно подхватит ее на руки и понесет по травяному ковру, когда она обовьет его шею, прильнет к груди, а пленительные губы ее будут шептать слова любви. «Нет сил более ждать. Приедем — и под венец», — решил он.

У Дадына свои думы. Был момент, когда ему показалось, что его планам породниться с правителем не суждено сбыться, На пути к честолюбивым замыслам старого камарита вдруг возникла Гурандухт. Слов нет, дочь Мириана прекрасна. Дадын с тревогой, усиленной ревностью за внучку, следил за попытками Гурандухт обворожить Леона. Каждый раз, когда Гурандухт заговаривала с ним, искусно пуская в ход все свое очарование и тонкое кокетство, Леон вызывал в памяти нежный образ Амзы, защищаясь им от пленительной дочери картлийского правителя. И, к радости Дадына, сердце Леона устояло перед несомненными достоинствами Гурандухт. Скоро в Анакопии быть большой свадьбе. Леон сегодня намекнул об этом Дадыну.