Чтение онлайн

— Василий Дмитриевич, а как ты сам думаешь?

— Думал много, все сводится к одному, к самому трудному — это дрова. Хотел отца просить, да здоровьем он слабоват, в годах: за восемьдесят перешагнул. Девчонок послать на заготовку — безграмотными останутся, а мальчуганы совсем еще малы, чтобы помочь матери по хозяйству. Вот оно и получается: куда ни наступи — везде гвоздь.

— Василий Дмитриевич, давай напишем секретарю районного комитета партии просьбу, чтобы помогли твоей семье с топливом, — предложил я.

— Что ты, что ты! — замахал на меня руками дядя Вася. — Писать к секретарю райкома! Ведь я беспартийный.

— Это ничего не значит.

Ершов молчал. Я не стал его уговаривать, а сел и написал от его имени просьбу секретарю райкома партии Мурашкинского района, Горьковской области.

Когда письмо было написано, я спросил у дядя Васи, как ведут себя немцы.

— С наступлением весны ожили, будто мухи… «Иван! Жить хочешь? Сдавайся плен, наша штурм Ленинград будем!» — по вечерам кричат с той стороны. А переговоры с нашей стороны ведет Акимыч. Он кричит немцам в ответ: «Эй, фрицы! Не забудьте в санпропускнике побывать, а то вшивых в Ленинград не пускают». А немцы на это: «Карош. Но Ленинград штурм будем!» А мы опять: «Во сне будете, а наяву лапы короткие». А потом начинается перебранка и перестрелка. Вот так и живем, — закончил Ершов свой рассказ.

Однажды, возвращаясь с занятий в расположение хозяйственного взвода, я увидел нечто необычное: старшины рот, повара, каптенармусы, ездовые и бойцы стояли плотной стеной вокруг младшего лейтенанта Еркина.

Они, не слушая друг друга, говорили все сразу, размахивая руками. Человек, впервые увидевший это сборище, сказал бы своему попутчику: «Уйдем отсюда, дружище, здесь без драки не разойдутся».

Подойдя ближе, я увидел на середине двора неизвестно откуда появившийся ящик старого, проросшего картофеля. В те дни это было несметное богатство: в городе не было ни одной картофелины.

— Тут, братцы, надо вопрос этот хорошенько обдумать; как бы не произошел скандал, ведь этот продукт для бойцов, — обратился к собравшимся Еркин.

— Да что тут обдумывать? Глянь, что осталось от этого продукта — кожа да кости. Нет, надо садить, и баста, — сказал немолодой солдат и рубанул кнутом воздух.

Старшины и повара, как люди более сведущие, подходили к ящику, осторожно брали картофель в руки и внимательно осматривали каждый глазок, потом бережно, как драгоценность, клали на место.

От одного вида этого неказистого проросшего картофеля у людей жадно разгорались глаза.

— Да… в землю просится, — сказал, глотая слюни, старшина Капустин и поспешно отошел от ящика.

Бойцы глядели на ящик будто на сковородку, где жарится в масле душистый картофель, вздыхали и тяжело переминались с ноги на ногу. И у меня во рту словно таял кусочек горячего картофеля. Чтобы избавиться от наваждения, я больно прикусил кончик языка и отвернулся.

Толпу растолкал рослый старшина.

— Ребята, — он указал на ящик, — мы его получили как продукт, входящий в норму бойца. Заменить его другим мы не можем, вернее, нечем. Значит, дело получается такое: нам, старшинам, надо согласовать вопрос с бойцами. Я уверен, что, как сознательный элемент, они поймут… — Нестеров повысил густой басистый голос: — Какой тут к черту харч! — Достав из ящика сморщенную картофелину и потрясая ею в воздухе, он закричал: — Не в рот она просится, а в землю! Посадим, ребята, и точка!

— Федя! — послышался чей-то ехидный голос. — Да ты, никак, десять лет воевать собираешься? Огородиком обзавестись задумал.

— Нет, Кравченко, шутковать тут нечего, ну а повоевать нам еще, конечно, придется. Да и от этих картофелин, которые достанутся на долю каждого, суп в котле гуще не будет. А огородик не нам, так людям пригодится.

— Верно! — послышались одобрительные голоса. — Так и решим! Садить, и все!

Еркин поднял руку:

— Ребята, готовьте землю для нашего, с позволения сказать, солдатского огорода, а я в городе еще кое-каких семян раздобуду.

— О це гарно! — раздались голоса бойцов.

Вскоре на телефонном столбе появилась вывеска: «Солдатский огород 1-го батальона 14-го Краснознаменного стрелкового полка».

Я много раз слышал потом разговоры бойцов и командиров у нашего солдатского огорода.

Бойцы, усаживаясь на траву возле возделанных грядок, толковали чаще всего об урожае на родных колхозных полях.

— Вишь какая темная ботва, значит, хороший нынче должен быть урожай на огородину, — говорил сухощавый солдат с прокуренными пальцами, мастеря новую самокрутку. — Вот только как одни бабы управятся?

— Сделают… Уберут… Не впервой, — отвечал другой, приземистый, засовывая в карман кисет.

Солдаты, любовно оглядывая грядки, уходили на передовую, но думы их нетрудно было разгадать: огород напоминал им о мирной жизни. В такие минуты они мысленно были на своей родине, в своей деревне, возле своих семей.

Осенью наш огород дал богатый урожай. Набитые свежим картофелем мешки радовали глаз.

И вот наступил день, когда, усевшись на траву вокруг ведра, над которым поднималось облако пара, отдуваясь и утирая ладонями слезы, бойцы жадно глотали крупный рассыпчатый картофель.

— Товарищи! — крикнул Капустин. — А где зачинщик нашего огорода, где старшина Нестеров?

— Звоните ему в роту, пусть скорее придет! — разом зашумели все.

Но старшина Нестеров был тяжело ранен осколком и находился в медсанбате.

— Сварить полный котелок картошки и снести ему, — предложил Акимов.

— Правильно, верно, выполнить немедля! — закричали солдаты.

После пасмурного дня вечер был ясным и теплым. Бойцы и командиры выходили из сырых землянок на свежий воздух, в котором неподвижно висела розовая пыль. Совсем близко, за траншейным поворотом, кто-то торопливо пробежал пальцами по струнам гитары. Звуки разбили тишину. Под аккомпанемент гитары запел чей-то молодой бархатный голос. Его подхватило несколько голосов:

Ой у лузи да ще при берези

Червона калына,

Спородыла молода дивчина

Хорошего сына.

Где-то за бруствером послышался стук топоров и визг пилы. И вдруг песня оборвалась. А звуки ее как будто еще кружились над нами, медленно угасая.