Чтение онлайн

Теперь колебания охватили Кантемира. Князь не раз размышлял над деяниями прежних кантемировских поколений. Но что сказать этому немцу? Истина прекрасна и полезна. Правдивые речи достойны хвалы. Но что дает истина, идущая вразрез с представлениями текущего времени, что приносит она раскрывшему ее, кроме горечи и хулы? Что может породить, кроме новых недоразумений и предубеждений? Иоганн Воккеродт, возможно, собирает любые сообщения, в том числе роняющие чье-то достоинство, только для того, чтобы назавтра переправить их своим хозяевам и друзьям, дабы те, еще более исказив, распространили их затем по всей Европе, а впоследствии — вписали и в книги, к сведению потомства. Положить руку на сердце и признаться перед цивилизованной Европой, что родитель его вначале был всего лишь мелким помещиком из Фалчинского уезда? Что отец занимал незначительные должности при молдавском дворе, что в чине капитана участвовал в походах и, как уже случалось с простыми капитанами, случайно попал на престол княжества? Что не выпало ему владеть ни вотчинами, ни высоким положением, ни занимать важные должности? Что был он государем неграмотным и мягкотелым? Что собственные бояре держали его в узде, грабя страну и разворовывая ее богатства? Что он всегда держал сторону турок против христиан и покорно терпел их позорное иго?

Нет, слишком уж эта повесть удивила бы европейскую знать, слишком рано бы повернула ее к нему спиной.

Князь трижды хлопнул в ладоши. Хрисавиди принес трубку.

— Углубляясь в историю, находишь порой любопытные вещи, удивительнейшие вещи, — сказал он тихо. — Так и с нашим родом. Корни его уходят далеко — к монголам из племени барлас. В нем и родился предок наш Тамерлан, чьи дела ныне известны во всем мире. Из его потомства и вышли наши предки. Это видно даже по звучанию нашего имени. Его слагаемые «кан» и «Тимур», что значит вместе «кровь Тимура».

Глаза знатного немца загорелись. Он услышал как раз то, чего ждал. Новость получит громкий отклик при берлинском дворе и будет переходить из уст в уста как небывалое открытие.

— Высокородного родителя моего господаря Молдавии Константина Кантемира-воеводу на престол привело его наследственное право. Взяв в руки бразды государственного правления, отец нашел родину разделенной раздорами и враждой. При предшествовавших ему княжениях бояре Земли Молдавской вышли из повиновенья князьям, ибо прежние воеводы были слабы разумом и бессильны в делах власти. Каждый боярин не без права полагал до того, что, чем громче будет он кричать, тем охотнее его станут слушать. Бояре ненавидели друг друга и враждовали, клевеща друг на друга, предавая и разоряя друг друга. Отец мой, Константин-воевода, со всей строгостью присмотрелся к их делам и призвал к порядку. По-новому устроил государственные дела. Отдал в руки палачей злоумышленников и воров. Приструнил бояр справедливым, всенародным судом. Будучи независимым и мудрым государем, отец всю жизнь лелеял мечту об освобождении от чужеземного ига и непременно осуществил бы ее, если бы ему не помешали государи окрестных стран, более всего — польские.

— Ваше высочество ведь побывало у турок в заложниках, — вставил Воккеродт.

— И это, может быть, было для него важно, но не могло бы остановить. Мужественное сердце отца моего согласилось бы пожертвовать любимым сыном ради вольности родной земли.

— Теперь рассуждения вашего высочества для меня яснее, — заметил немец. — Но что было — миновало. Ваша светлость исследовали глубины истории, философии и языков у славных учителей. И сами написали прекрасные книги. Поэтому Берлинская академия обращается к вам с просьбой составить для нее список трудов вашего высочества и просит также написать книгу о Земле Молдавской. Европа слишком мало знает об этом государстве. История, географические особенности, обычаи и государственное устройство Молдавии у нас никому не известны. Со стыдом должен признаться: будучи неплохим знатоком географии всего мира, я не могу ничего сказать о вашей стране. И искренне о том сожалею.

— Сожалею о том и я, — вздохнул Кантемир. — А книга о географическом положении и внутреннем описании Молдавии давно живет в моих мыслях. Да и заметок для нее у меня уже накопилось немало. Остается засучить рукава и замесить как следует тесто...

— Отлично! — обрадовался Моганн Воккеродт. — А я бы охотно помог.

— Буду искренне благодарен.

Дни нашей жизни быстротечнее речной волны. Только-только прошумела весна, и вот уже лето. После лета пришла осень, и ее же в свое время вытолкала со двора зимушка-зима. Только что ты был молод, и вот уже надвигается старость. Резвился, как жеребенок на лугу, гикал на весь лес, и вот штаны на тебе уже обвисли и болтаются, и стоит чуть пробежаться, как за горло хватает одышка и кашель.

Так в морозный январский день делился мыслями дед Трандафир Дору с белоснежным жеребцом, подаренным Дмитрию Кантемиру самим российским царем. Дед выглаживал жеребца скребницей, а тот похрустывал овсом. Кончилась чистка — пришла к концу и торба с зерном, надетая на конскую морду. Дед Трандафир уселся на край яслей, чтобы дать отдых старым костям. Жеребец чихнул, затем положил голову на плечо старого воина, как поступает достойное и умное животное, каким он и был.

Дверь конюшни приоткрылась, и в нее еле протиснулся камерарий Антиох Химоний в необъятной медвежьей шубе и огромной кушме из бобрового меха. За ним вкатился клубок метели, принявшейся кружить между столбами, раскидывая токи теплого воздуха, бросившиеся ему наперехват.

— Где ты есть, мош Трандафир? — заорал камерарий, обрывая сосульки под замерзшими усами.

— Я здесь, слепая камбала, не видишь, что ли?

— Теперь вижу, дед Трандафир, да все как сквозь сито. Бывают у нас тоже злые зимы, но здешние — беда бедой...

Похлопав коня по холке и лбу, он оперся о столб рядом с дедом. Конюшня освещалась единственным оконцем, крохотным, словно зеркальце, так что внутри всегда стоял полумрак.

— Здоров ли, дедок?

— Здоров, спаси тебя Христос.

— Коня-то выгулял? Дал размяться?

— Выводил.

— Добро. Я вот только возвратился из наших сел. Собрал подушное, так что можно и перевести дух. Ну и злые в сих местах мужики...

— Прогнали, что ли?

— Покамест нет. Но чуть до того не дошло. Вот они тут — что твой мул: знает, что идти придется, но ложится. Знают, что от уплаты подушного никуда не денутся, но изворачиваются, выкручиваются, матерятся...

— Так, небось, нечем им, беднягам, платить...

— О том мне их не велено спрашивать, мош Трандафир.

— Как бы не взъярились однажды, не переломали тебе кости...

Химоний невесело вздохнул и перевел разговор на другое.

— Перед самой Покровкой дорогу преградили две санные упряжки с какими-то превосходительствами, со стражей. Солдаты сказали мне, что господа их поехали к нашему воеводе. Так что я проводил их сюда.

— Кто же это был?

— Дружки нашего государя. Один — Воккеродт, немец, второй — Федор Поликарпов, начальник над книгопечатнями, которые здесь зовут типографиями.

— Пить, небось, приехали?

— Это уже не наше дело. Может, пьянствовать, может, и с каким делом.

— Дай им бог здоровья!

— Дай бог.

Оба прислушались к свисту ветра.

— Так вот, дед Трандафир, хотя я недельки четыре как не видал жены, а не стал спешить к ней, но бросился к твоей милости. Бродят мысли, от коих нет мне покоя.

— Выкладывай!

— Началось дело-то еще весной, когда его милость воевода повелел собираться и отправляться в путь.

— Когда вы бросили меня здесь, словно дурня какого, — припомнил дед.

— Так было велено. Твоей милости на месте оставаться, за белым конем неотступно ходить.

— Ну-ну, дальше!

— Вот и я, мош Трандафир, о том мыслю: господин есть господин, в его власти — булава и приказ. Так оно — от бога. Забота же о господине нашем и охрана живота его — в наших руках.

— Ну-ну?

— И приметил я, и, поразмыслив, понял, что наш воевода впал в известный соблазн, так что дело нынче — не чисто.

Дед Трандафир с удивлением взглянул на камерария.