Чтение онлайн

Тело Джесси Бентли было полно жизни. В этом маленьком человеке собралась сила многих поколений могучих предков. Необычайно живым он был и в раннем детстве, на ферме, и подростком в школе. В школе он учился и думал о Боге и о Библии всеми силами ума и сердца. С годами, повзрослев и лучше узнав людей, он стал считать себя человеком необыкновенным, выделенным между людьми. Ему ужасно хотелось сделать свою жизнь чем-то очень значительным, и, оглядываясь вокруг и видя, что люди живут, как быдло, он думал, что никогда бы не согласился превратиться в такое же быдло. Поглощенный собой и собственным предназначением, Джесси, как слепец, не замечал того, что его молодая жена выполняла работу сильной женщины даже тогда, когда была на сносях, что в служении ему она себя губила, — но при этом он не был жесток намеренно. Когда старый, искореженный трудом отец отдал ему во владение ферму и, как бы успокоившись, заполз в угол ждать смерти, он только пожал плечами и выбросил старика из головы.

Сидел Джесси у окна, глядел на земли, которые достались ему в наследство, и думал о своих делах. Он слышал, как в конюшне топчутся его лошади, как возится в хлеву его рогатый скот. Видел за полем, как пасется на зеленых холмах другое стадо. Голоса людей — людей, которые работали на него, — доносились до него через окно. Из доильни слышалось ровное плюх-плюх маслобойки, у которой орудовала придурковатая девушка Элиза Стафтон.

Мысленно Джесси уходил к людям ветхозаветных дней, тоже владевшим землей и стадами. Он вспоминал, как Бог спускался с неба и говорил с этими людьми, и ему хотелось, чтобы Бог его тоже заметил и говорил с ним. Им овладевало лихорадочное, мальчишеское нетерпение: каким-нибудь способом достигнуть в своей жизни такого же ореола значительности, какой окружал тех людей. Будучи человеком богомольным, он вслух говорил на эту тему с Богом, и звук собственных слов питал и подогревал его нетерпение.

«Я, человек нового склада, вступил во владение этими полями, объявлял он. — Погляди на меня, Боже, и погляди на моих соседей и на всех людей, что прошли здесь до меня! Боже, сделай меня новым Иессеем, подобно древнему, дабы я правил людьми и рожал сыновей, которые станут правителями!» Разволновавшись от своих речей, Джесси вскакивал на ноги и ходил взад-вперед по комнате. Ему мерещилось, что он живет в древние времена и среди древних народов. Земля, раскинувшаяся перед ним, исполнялась громадного значения; фантазия населяла страну новым племенем людей, произошедших от него самого. Казалось ему, что нынче, как и в те, прежние времена, могут создаваться новые царства и новые побуждения овладевать жизнями людей по воле Божией, возвещенной через избранного слугу. Он жаждал быть таким слугой. «Я пришел на эту землю исполнить Божий труд», — объявлял он громким голосом, и маленькая фигурка его выпрямлялась, и казалось ему, что-то вроде нимба загорается над ним в знак Божьего одобрения.

Людям более позднего времени будет, пожалуй, трудновато понять Джесси Бентли. За последние пятьдесят лет в жизни нашего народа произошли громадные перемены. Произошла, можно сказать, революция. Наступление промышленного века, сопровождаемое звоном и треском дел, пронзительные крики многомиллионных толп, хлынувших к нам из-за океана, отправление и прибытие поездов, рост городов, постройка междугородных трамвайных линий, которые пронизывают города и бегут по сельской местности, а теперь, в наши дни, нашествие автомобилей — все это внесло потрясающие перемены в жизнь и образ мыслей народа серединной Америки. Книги, пусть даже скверно придуманные и написанные в спешке наших дней, есть в каждом доме, журналы расходятся в миллионах экземпляров, газеты на каждом шагу. Нынче у фермера, стоящего возле печки в деревенской лавке, голова до отказа забита словами других людей. Газеты и журналы нагрузили его полностью. Многое из прежнего дикого невежества, в котором была и какая-то прекрасная детская невинность, исчезло навсегда. Фермер у печки — брат городского человека, и если вы послушаете его, то найдете, что он говорит так же бойко и бессмысленно, как самый примерный из нас, горожан.

При Джесси Бентли и вообще в сельских районах Среднего Запада после Гражданской войны было не так. Люди слишком тяжело трудились и слишком уставали, чтобы читать. Их не тянуло к напечатанному на бумаге слову. Когда они работали в поле, ими владели смутные, полуоформившиеся мысли. Они верили в Бога и в то, что сила Божия управляет их жизнью. По воскресеньям они собирались в маленьких протестантских церквушках — послушать о Боге и Его делах. Церкви в ту пору были средоточием общественной и умственной жизни. Образ Бога велик был в душах людей.

И вот, от природы наделенный воображением и большой пытливостью ума, Джесси Бентли всем сердцем обратился к Богу. Когда война унесла его братьев, он увидел в этом руку Божию. Когда отец захирел и больше не мог управляться с хозяйством, он и это воспринял как Божие знамение. В городе, получив эту весть, он всю ночь бродил по улицам и размышлял о ней, и так же с мыслями о Боге бродил он ночами по лесам и по низким холмам, когда вернулся на ферму и начал налаживать там хозяйство.

Он шел, и значение его личности в некоем божественном расписании представлялось ему все более важным. Он сделался алчным и досадовал, что у него только двести двадцать десятин угодий. Став на колени перед угловым столбом изгороди на своем лугу, он направлял голос в сопредельную тишину, поднимал голову и видел, что звезды светят ему.

Однажды вечером, через несколько месяцев после смерти отца, когда жена Катрин с минуты на минуту ожидала родовых мук, Джесси ушел из дома и долго бродил по окрестностям. Ферма Бентли располагалась в маленькой долине Винной речки; Джесси берегом прошел до конца своих угодий и дальше — по полям соседей. По пути долина раздалась вширь, а потом опять сузилась. Перед ним раскинулись огромные просторы полей и лесов. Из-за облака выглянула луна, и он, взойдя на пригорок, сел подумать.

Джесси думал, что ему как истинному рабу Божьему должно принадлежать все пространство, по которому он прошел. Он подумал о покойных братьях и упрекнул их, что они трудились недостаточно и не приобрели больше. Перед ним в лунном свете бежала по камням речка, и он стал думать о людях далекого прошлого, которые подобно ему владели стадами и землями.

Порожденное фантазией чувство — полустрах, полужадность — охватило Джесси Бентли. Он вспомнил, как в древней библейской истории Господь явился другому Иессею [2] и велел ему послать сына Давида в долину дуба, где Саул и израильское воинство стояли против филистимлян. Ему уже мнилось, что все фермеры Огайо, владеющие землей в долине Винной речки, — филистимляне и враги Богу. «А вдруг, — прошептал он себе, — выйдет из них такой, как Голиаф, филистимлянин из Гефа, и одолеет меня, и отымет мое имущество». И воображение его заполнил тошнотворный страх, тот же, думалось ему, что тяжелым гнетом лежал на сердце Саула, пока не пришел Давид. Вскочив на ноги, он побежал сквозь ночь. Он бежал и взывал к Богу. Его голос разносился над низкими холмами. «Господь Саваоф! — кричал он. — Пошли мне нынче ночью сына от Катрин. Да снизойдет на меня милость Твоя. Пошли мне сына, чтобы звался Давидом и помог мне вырвать наконец все эти земли из рук филистимлян и обратить их на службу Тебе и на постройку царства Твоего на земле».

Давид Харди из Уайнсбурга, Огайо, был внуком Джесси Бентли, хозяина ферм. В двенадцать лет он переехал жить в старый дедовский дом. Мать его, Луиза Бентли, родилась в ту ночь, когда Джесси бежал по полям, взывая к Богу, чтобы Он дал ему сына, и до взрослых лет жила на ферме, а потом вышла замуж за молодого уайнсбуржца Джона Харди, впоследствии банкира. Семейная жизнь у них не задалась, и все сходились на том, что виновата тут она. Это была маленькая черноволосая женщина с колючими серыми глазами. С детства она была подвержена припадкам гнева, а когда не гневалась, была молчалива и нелюдима. В Уайнсбурге говорили, что она пьет. Ее муж, банкир, человек положительный и сметливый, приложил немало стараний, чтобы ей жилось хорошо. Когда он начал богатеть, он купил для нее большой кирпичный дом на Вязовой улице в Уайнсбурге и первым в городе завел для своей жены кучера.

Но Луиза не умела жить хорошо. У нее случались припадки полубезумной раздражительности, во время которых она иногда молчала, а иногда шумела и затевала ссоры. В гневе она бранилась и кричала. Она хватала на кухне нож и угрожала убить мужа. Однажды она намеренно подожгла дом и часто целыми днями скрывалась у себя в комнате, никого не желая видеть. Ее жизнь, наполовину затворническая, давала поводы ко всякого рода толкам. Говорили, будто она принимает наркотики, будто прячется от людей потому, что часто находится под таким сильным воздействием алкоголя, которое невозможно скрыть. Случалось, летом, к концу дня, она выходила из дома и садилась в коляску. Отослав кучера, сама брала в руки вожжи и гнала по улицам во весь опор. Если на пути ей попадался прохожий, она не сворачивала, и напуганный горожанин спасался, как умел. Людям казалось, будто она хочет их задавить. Она проезжала несколько улиц, нахлестывая коней и на всем ходу огибая углы, а потом мчалась за город. На проселочных дорогах, скрывшись от чужих глаз, она пускала коней шагом, и дикое, отчаянное настроение с нее сходило. Она делалась задумчивой и бормотала какие-то слова. Иногда у нее на глазах выступали слезы. А возвратившись в город, она опять бешено гнала коней по тихим улицам. Если бы не влиятельный ее муж, которого почитали в городе, ее не раз бы арестовал начальник городской полиции.

Мальчик Давид Харди рос в доме возле этой женщины, и легко себе представить, что детство ему выпало не слишком радостное. Он был еще мал, чтобы иметь о людях собственное мнение, но порой бывало трудно не иметь весьма определенного мнения о женщине, которая доводилась ему матерью. Давид всегда был тихим, послушным мальчиком, и долгое время жители Уайнсбурга считали его туповатым. Глаза у него были карие, и в детстве он имел привычку подолгу смотреть на людей и предметы как бы не видя того, на что смотрит. Услышав грубое высказывание о матери или нечаянно подслушав, как она поносит отца, он пугался и бежал прятаться. Иногда он не мог найти убежища и совсем терялся. Он поворачивался лицом к дереву, а дома — к стене, зажмуривал глаза и старался ни о чем не думать. Он имел привычку разговаривать с собой, и с ранних лет им часто овладевал дух тихой печали.