Чтение онлайн

Я добираюсь до купе проводницы и показываю пальцем на упаковку «Юбилейного».

Она протягивает мне печенье. Смотрит с подозрением.

– Пьяный, что ли? – спрашивает. – Чего шатаешься-то? Плохо тебе? Чайку, может?

Отрицательно мотаю головой и уползаю обратно к себе.

– Немец – а туда же, – слышу за спиной ее ворчливое бормотание.

Ну да, туда же… Туда же, где немец…

Ем свой последний в жизни ужин: откусываю кусочек печенья – оно кажется мне кисло-горьким, – давясь, проглатываю, запиваю остатками холодного чая.

Бесполезно. Нет сил, нет.

Кажется, я умру прямо сейчас.

Я ныряю в пустоту, холод и тьму. Погружаюсь в ничто.

Здесь невнятный треск, шипение и прерывистый стук – это пульсирует, устало всхлипывая, это все еще плещется во мне горячая красная жидкость, удерживая, не отпуская меня. Это все еще бессмысленно борется со смертью моя кровь, упрямо не желает остановиться, застыть, остыть.

Сквозь свой шум я вдруг слышу что-то еще… как будто случайно ловлю неизвестную радиоволну среди трескучих помех.

– Тебя тоже здесь бросили? – тоненьким голосом спрашивает девочка.

– Бросили… – грустно отзывается другой детский голос. Мальчишеский.

Я его знаю.

– Мне не нравится этот мир, – говорит девочка.

– Мне тоже, – говорит мальчик.

– Если бы кто-то мог сделать так, чтобы он исчез, я была бы совсем не против.

– Я могу.

– Ты можешь сделать так, чтобы исчез мир?

– Если ты хочешь…

…и скрежет зубовный… скрежет… Умерла?

Ан нет, пока нет… Серое, промозглое утро. Я все еще жива. Подвывая, поезд медленно тащится через мокрый бурый пустырь, заляпанный пятнами ржавого снега. Потом с визгливым стоном останавливается – словно гигантский раненый ящер, уставший волочить по железякам и деревяшкам свое длинное тяжелое брюхо.

В мутное от дождевых разводов окно я вижу останки других ящеров – десятки, сотни колес от разных поездов свалены на пустыре. Четыре бездомные собаки – совершенно одинаковые, грязно-белые с рыжими пятнами – лениво и бесцельно бродят среди этих колес, обнюхивают их, вяло помахивая нелепыми загогулинами-хвостами.

– Это уже Брест? – доносится чей-то голос из коридора.

– Брест, Брест… Здесь мы долго будем стоять, – отвечает кто-то.

– А скока?

– Да часа три, не меньше.

– Почему?

– Колеса будем менять…

– Блин… А вечером еще российская граница?

– Ну, граница-то да – станция Осиновка… Но там таможни не будет. У нас же с Белоруссией общее типа пространство…

Потом опять какой-то поляк, опять «пашпорту прошу», опять даю бордовую корочку, голубую бумажку, ему же это абсолютно не интересно, ему все равно, он почти не смотрит ни на меня, ни в мои документы, выходит из купе, шипит себе что-то под нос – надо думать, по-польски, но мне чудится:

– Скатертью дорожка!

И еще:

– Ад есть.

Мне это только чудится. Из-за высокой температуры.

Потом приходит белорус – и ему не все равно.

Надпись на моей голубой бумажке он не понимает. Мне приходится написать по-русски:

– Я глухонемой.

Я ему явно не нравлюсь. Мое молчание выводит его из себя. Он вытряхивает все мои – то есть Томасовы – вещи из оранжевого рюкзачка, перебирает худыми костлявыми пальцами, недовольно ощупывает швы одежды.

– Огнестрельное оружие? Колюще-режущие предметы? Наркотики? Взрывчатые вещества?

Ну да, сейчас я выложу на стол пару стволов, большой пакет героина и перочинный ножик в придачу, придурок.

Молча смотрю на него, безо всякого выражения. Мне почти смешно.

– Сигареты – больше одного блока? Есть? – хищно косится по сторонам.

А то… У меня тут целый склад. Ну, давай, давай, ищи сигареты, больше одного блока.

Молчу.

– Незадекларированные товары, подлежащие декларации?

Без комментариев.

– Что-то здесь не так… Что-то нечисто… – сам с собой рассуждает белорус. – Куда, собственно, направляемся?

Молчу.

«Куда едете?» – пишет он аршинными буквами на моем голубом листочке.

«На кладбище», – пишу в ответ буквами помельче – и впервые за пару дней улыбаюсь.

В прошлый раз, помнится, моя улыбка предназначалась Томасу…

– Не понял, – мрачно сообщает белорус.

«Посетить могилы родственников в России», – дописываю я.

– Встаньте, пожалуйста.

Сижу, молчу.

– Встаньте.

Сижу.

Он жестами показывает, что нужно встать.

Пошатнувшись, встаю.

Он принимается ощупывать меня – с головы до ног. Недовольно мычу.

– Терпи-терпи! Это еще цветочки, – говорит он. – У смородины они с тобой еще не то будут делать… Там, блин, такая граница… такая таможня… мало не покажется!

У смородины?.. Граница?.. Цветочки?.. Интересно, кто из нас бредит: он или все-таки я? Скорее, я… Это ведь я умираю.

– Ну, скатертью дорожка, – говорит белорус и выходит из купе.

Жалостливо подвывая, железный ящер втискивается в какой-то крытый застекленный амбар и резко останавливается, истерично взвизгнув. Дальше ехать некуда: это тупик, ловушка. С разных сторон к нему осторожно приближаются люди в оранжевом, окружают его. У них в руках гигантские копья-отвертки, отбойные молотки и гаечные ключи. Что-то грохочет под потолком – оттуда высовываются большие железные крюки, покачиваясь, ползут вниз, царапают ящеру спину. Он терпит, подрагивая. Затравленно дышит в лица окруживших его людей горелой резиной.

Они подходят к нему вплотную – и умело разрубают надвое. Хвост – три или четыре последних вагона – быстро увозят куда-то по рельсам. А тело осторожно приподнимают домкратом.

Мне, сидящей внутри этого тела, передается вдруг его дрожь, его ужас.

Сейчас ему сменят колеса – и отпустят его. Он уйдет.

Это будет уже не он.

Впервые за долгое время мне становится страшно.

И еще очень холодно.

Странно – но паника придает мне сил. Я вскакиваю с полки. Трясущимися руками я расстегиваю пряжку ремня, стягивающего матрас и одело. Рву полиэтиленовый пакет с влажным салатовым постельным бельем. Быстро стелю. Снимаю сверху еще два одеяла – кладу на постель и их. А потом, часто дыша, забираюсь внутрь – туда, под матрас, подо все это шерстяное, теплое, влажное.

От страха и холода меня трясет крупной дрожью.

Господи, пусть я останусь здесь. Спрячусь, зароюсь в этом тряпье – и буду спать, и буду ездить туда-сюда в этом поезде. Я никого не трону, я тихо-тихо, как мышка, как будто меня вообще нет, я ничего не буду видеть, слышать и помнить. Я не хочу никуда вылезать отсюда – из этого кокона, из этого поезда, из этого тела, из этого мира… Оставь меня здесь, оставь меня! Я боюсь. Оставь меня здесь. Забудь про меня. Не тронь меня. Я не хочу шевелиться. Я не хочу умирать.