Чтение онлайн

Я много думаю, но говорю мало. Я рада, когда вижу его, и особенно, если тогда светит солнце. Вчера во время мытья головы я расшалилась, зная, что он сидит в соседней комнате. Ничего не могу с собой поделать: чем я тише и серьезнее в душе, тем более вызывающе себя веду! Кто первый увидит и сломает мой панцирь?

Все-таки хорошо, что у ван Даанов сын, а не дочка. С девочкой не было бы таких трудностей, но и не было бы прекрасных моментов!

Анна Франк.

P.S. Я с тобой совершенно откровенна, поэтому признаюсь, что живу только встречами с ним. Надеюсь, что и он их ждет, и радуюсь, если замечаю его редкие и неловкие попытки приблизиться ко мне. Мне кажется, что ему так же хочется выговориться, как мне. Он и не подозревает, как именно его неловкость и застенчивость трогают меня!

Вторник, 7 марта 1944 г.

Дорогая Китти,

Когда я думаю о моей жизни до 1942 года, то она кажется мне какой-то игрушечной. Анна Франк того беззаботного времени совсем не похожа на сегодняшнюю Анну, немало поумневшую. А как раньше все было просто и замечательно! Любимица учителей, избалована родителями, за каждым углом пять поклонников, не меньше двадцати подруг и знакомых, денег достаточно, сладостей без счета — что же нужно еще?

Ты, наверняка, задаешься вопросом: чем же я так привлекала окружающих?

Петер говорит «обаяние», но это не совсем правда. Учителям нравились мои меткие ответы, смешные замечания, критический взгляд и неизменная веселость. Они находили меня забавной и смешной. Кроме того, я слыла известной кокеткой. А наряду с этим была прилежной, открытой и щедрой. Никогда я не была воображалой, ни на кого-то не смотрела свысока, а сладости раздавала всем подряд.

Может, всеобщее поклонение сделало меня самонадеянной? К счастью, в самый разгар моей популярности, я была сброшена с пьедестала, и лишь спустя год, привыкла к тому, что никто мной не восхищается.

Какой меня знали в школе? Шутница и зачинщица, всегда хвост трубой, никогда не хандрит и не плачет. Что ж удивляться, что каждый хотел проводить меня домой и завоевать мое внимание? Сейчас мне та Анна Франк кажется милой и забавной, но поверхностной и не имеющей со мной ничего общего. Петер говорит о том времени: "Когда я тебя встречал, вокруг вертелось несколько мальчиков и куча девочек, ты всегда смеялась и была в центре". И это правда.

Что же осталось от той Анны Франк? О, конечно, смех и шутки по-прежнему со мной, я столь же критично отношусь к людям, могу флиртовать и кокетничать, если захочу… Пожить бы хоть несколько дней, хоть недельку такой беззаботной жизнью… Но я точно знаю, что к концу той недели мне все надоело бы, и я была бы рада серьезному разговору с первым встречным. Мне не нужны больше поклонники и обожатели, а только друзья, ценящие не мой смех, а сущность и характер. Конечно, круг людей вокруг меня станет тогда гораздо меньше. Но зато это будут настоящие друзья.

Несмотря на все, я не была в 1942 году безоблачно счастливой. Я часто чувствовала себя одинокой, но поскольку была занята с утра до вечера, то не задумывалась над этим, и старалась получить от жизни как можно больше удовольствий. Смех и шутки — сознательно или бессознательно — помогали мне заполнить пустоту.

Сейчас, глядя назад, я осознаю, что беззаботное время осталось позади и никогда больше не вернется. А мне бы и не хотелось такой жизни, я выросла из нее. Я не смогла бы сейчас только веселиться, какая-то моя часть всегда остается серьезной.

Я как бы рассматриваю себя до 1942 года через сильное увеличительное стекло. Счастливая жизнь дома. Потом внезапная перемена, ссоры, непонимание… Это неожиданно навалилось на меня, и я не знала, как себя вести — отсюда моя грубость. В первую половину 1943 года мне часто было грустно и одиноко, и я много плакала. Пыталась разобраться в своих многочисленных ошибках и недостатках, которые казались больше, чем они есть на самом деле. Старалась много говорить со всеми, найти понимание у Пима, но напрасно. Я должна была сама изменить свое поведение так, чтобы больше не слышать со всех сторон упреков, вызывающих у меня лишь отчаяние и бессилие.

Во второй половине года стало немного лучше, я повзрослела, и ко мне стали относиться иначе. Я тогда много думала, начала сочинять рассказы и пришла к выводу, что должна стать независимой от окружающих и не позволять им раскачивать себя, как маятник то в одну, то в другую сторону. Я хотела сформировать себя сама, по собственной воле. Как мне тогда не хватало мамы, не хватало во всем! Это причиняло боль. Но еще больнее стало от того, когда я поняла, что и папе я никогда не доверяла. В общем, не доверяла никому, кроме себя.

Важное событие этого года: мой сон… мечты о мальчике, именно не о подруге, а о друге. Я также открыла внутреннее счастье и осознала, что мои веселье и легкомысленность напускные. Постепенно я стала спокойнее. Теперь я живу только Петером, потому что от него во многом зависит, что произойдет со мной дальше!

Вечером в постели я всегда заканчиваю молитву словами: "Благодарю тебя за все хорошее, за любовь и красоту". Мне тогда становится радостно, и я думаю, что «хорошее» — это то, что мы в надежном укрытии, и что мы здоровы.

"Любовь" — это о Петере, она еще мала и непрочна, и мы оба не решаемся произнести слова: любовь, будущее, счастье. А красота — это весь мир, природа и вообще все, что есть на свете прекрасного.

И тогда я думаю не о горестях, а о том, как много в жизни радостного. В этом-то мы с мамой и различаемся. Если кто-то грустит, то она дает совет: "Вспомни, сколько вокруг горя и будь довольна, что многие несчастья тебя миновали". А мой совет такой: "Иди в поля, смотри на солнце, любуйся природой. Ищи счастье в себе самой, подумай обо всем прекрасном, что есть в тебе и мире и будь счастлива".

По-моему, мама не права. Она говорит: радуйся, что не страдаешь еще больше. А если эти страдания придут потом? Тогда все пропало? Я считаю, что после любого пережитого горя остается что-то хорошее, со временем это хорошее растет, и так достигается своего рода равновесие. Если ты счастлив, то приносишь радость и другим. Тот, кто хранит веру и мужество, победит зло!

Анна Франк.

Среда, 8 марта 1944 г.

Мы с Марго пишем друг другу записочки, ради шутки, разумеется.

Анна: Странно, что ночные события я вспоминаю обычно позже… Например, сейчас вдруг подумала, что господин Дюссель в последнюю ночь ужасно храпел.

Сейчас, без четверти три дня он храпит снова, потому и вспомнила. Тогда ночью я встала в туалет и намеренно шумела, чтобы он прекратил.

Марго: Что легче сносить храп или зевоту?

Анна: Храп. Если пошуметь, то он замолкает, а виновник даже и не просыпается.

То, что я не написала Марго, а доверяю тебе: мне очень часто снится Петер. Два дня назад мне снилось, что наша гостиная превратилась в каток, и туда пришел маленький мальчик, которого я знала раньше; рядом с ним всегда была сестра, одетая в типичное для катка голубое платьице. Я спросила мальчика, как его зовут, и он ответил: «Петер». И во сне я удивилась: как много Петеров я знаю!