Чтение онлайн

— Я все еще чувствую вину за то, что мы забираем ее. Для них это будет ударом.

Алекс поднимает брови.

— Это правильно.

— Да, я понимаю. — Какая-то часть меня радуется, что не придется снова покидать ее. — Но я… они были с ней с самого рождения.

— Она твоя дочь. Это риск, на который идет приемная семья. Обычно цель — вернуть ребенка биологической матери, разве нет?

— Не знаю, как обычно, но... в общем, да. Это то, на что они подписываются, я думаю.

Он сжимает мою руку: — Так и есть.

Но дело в другом. Во мне столько страхов. И хотя я уже говорила с ним о том, что значит быть матерью, и это помогло, беспокойство все равно остается.

— Что мне делать, если она не заснет посреди ночи?

— Думаю, ты бы… ну, наверное, могла бы покачать ее. Дать ей молока. Успокоить, пока она не уснет.

Киваю. Хорошо, я могу это сделать.

— А что, если это не сработает?

Он чешет нос.

— Хм. Ну, наверное, няня будет знать, что делать в таких случаях.

Ах да, верно.

Кажется, я нахожусь в положении, которого никогда не ожидала. Замужем за опасным мужчиной, и которого еще почти не знаю. Собираюсь быть с ним родителем. Чувствую вину за то, что забираю Айви у единственных людей, которые ее любили.

Но любовь — это всегда сложно и запутанно. Защита бывает разной. И я понимаю, что впереди меня ждут трудные решения, но самое сложное — признать, что у меня никогда не было безопасного места, куда можно было бы пойти.

Именно это я хочу дать своему ребенку?

Почему же мысль о безопасности пугает до чертиков?

— Ты снова делаешь это.

— Что именно? — Он не должен замечать мои привычки. Это нечестно.

— То, как ты прикусываешь губу, когда застреваешь в своих мыслях. Ты о чем-то думаешь, и, вероятно не скажешь о чем.

Я пожимаю плечами. Думаю, нет смысла что-то скрывать.

— Просто странно думать, что у меня и ребенка будет безопасное место, понимаешь?

Он качает головой: — Нет. Не понимаю. Что это вообще значит?

Я выдыхаю нервный смешок.

— Это просто так непривычно для меня, и не могу понять, почему меня это пугает.

Я не жду, что он ответит. Сама-то толком не понимаю. Но его ответ все-таки удивляет меня.

— Перед тем, как мы доедем, сделаю небольшой крюк. Мы уже близко, но сначала хочу показать тебе кое-что.

Мое сердце бьется быстрее. Ладони вспотели. Я так нервничаю перед встречей с приемной семьей, что начинает тошнить, так что рада небольшой передышке.

Сначала перемены вокруг нас едва заметны. Мы покидаем яркие, оживленные улицы города. Гладкий асфальт под колесами сменяется неровной дорогой с выбоинами и мусором. Знаки метро покрыты граффити, яркие витрины магазинов становятся редкими. Заколоченные окна и обшарпанные стены вызывают у меня тревогу.

— Мы все еще в Бухте? — спрашиваю шепотом.

Челюсть Алекса напрягается: — Рядом.

Я облегченно вздыхаю, радуясь, что он и его братья не владеют этой территорией.

Воздух здесь кажется тяжелым, словно оставленные мечты и разбитые обещания повисли в нем. Здания выглядят усталыми, обветшавшими, как будто их плечи согнулись под тяжестью того, что они несут.

Здесь нет ни пышной зелени, ни красивых деревьев вдоль улиц. Только старый металл и голые стволы, не говоря уже о сорняках, пробивающихся сквозь трещины в асфальте. Хуже всего — звуки машин и болтовни сменились на нечто совсем иное.

Собака лает, раздается мужской крик, затем жалобный визг животного. Я вздрагиваю, даже не видя, что произошло.

— Зачем ты привез меня сюда?

Я дрожу и отвожу взгляд, чувствуя грусть от вида бездомных, съежившихся в дверных проемах, и мусора, разбросанного повсюду. Если дома и окружающие здания так запущены, что можно сказать о тех, кто живет здесь?

— Алекс, — шепчу, когда он останавливает машину. Это место, куда такие, как мы, приезжают за проститутками или травкой, и не более того.

— До того как меня усыновил отец, я жил вон в том доме, — он указывает на кирпичный дом со ступеньками, когда-то окрашенными, но сейчас потускневшими. — Мы приехали из России и жили здесь всего год или два.

Разбитое окно заклеено остатками пожелтевшей газеты. С крыльца на нас смотрит хилая кошка.

— Мне жаль. — Может, у меня и не хорошая семья, но я не росла... в такой обстановке.

— Не стоит. Я привез тебя сюда не для этого. — Он облокачивается на руль и поворачивается ко мне. — Когда ушел отсюда, я был ребенком. Едва умел завязывать шнурки или писать свое имя. И все в моем новом доме было блестящим, красивым и новым. И это меня ужасно напрягало. Я не хотел яичницу и жареную картошку, которую пыталась приготовить для меня мама. Я хотел знакомую, углеводную еду в упаковках, к которой привык, хотя знал, что это вредно.

Я оглядываюсь на дом. Трудно представить Алекса ребенком, но почему-то, видя это место, становится легче.

Дверь распахивается, и из нее выходит девочка с длинными волнистыми волосами. Лицо залито слезами, а глаза красные. У меня сердце замирает, глядя на нее. Она спускается по ступенькам, бежит по улице, ее волосы развеваются на ветру.

Я видела бедность, богатство, и многое между ними, но это — нечто совсем иное.

— Харпер, — поворачиваюсь к нему. — То, что мы привыкли к чему-то сломанному, не значит, что это лучшее для нас, — тихо говорит он.

Киваю и проглатываю собственный страх. Поднимаю подбородок. Я могу быть той матерью, в которой нуждается Айви. Знаю, что смогу.

Алекс снова заводит машину. Я молча смотрю, как девочка останавливается, наклоняется, чтобы что-то подобрать с земли. Она поднимает это к свету и сует в карман. Ее шаг становится быстрее, и на лице появляется улыбка.

Вспоминаю, как была маленькой, боялась своего отца и опасалась мать. Я старалась угодить им и не понимала, что не смогу — это никогда не было в моей власти и никогда не будет.

Через несколько минут мы снова выезжаем на главную дорогу и приближаемся к маленькой Айви.

Когда он сворачивает к ее дому, спрашивает: — Ты готова?

— Да. Идем.

Мои девочки спят.

Мои девочки.

Еще несколько недель назад я едва знал Харпер и не подозревал, что существует Айви, а сегодня готов на все, лишь бы сохранить тот мир, который они обрели. Когда заглянул к ним, губы Харпер были чуть приоткрыты, а маленькая ручка Айви лежала в ее ладони. Я накинул на них одеяло, чтобы они не замерзли, и позволил им отдохнуть.