Чтение онлайн

За поворотом был еще поворот, затем пыльная грунтовка, разрезавшая надвое обширное поле ржи, тихая деревня с полустертым дорожным знаком «Зотово» и наконец, луговина без каких-либо следов машин. Минут десять попрыгав по кочкам, «жигуль», кряхтя и завывая, взобрался по песчаному склону, затем легко сбежал вниз, навстречу неведомому сиянию, и замер меж сосен у невысокого обрывчика над неподвижной водой. До другого берега было не меньше полукилометра. Озерная гладь с зеркальной точностью отражала белые облака в голубом небе, плотную стену леса на другом берегу.

Некоторое время трое друзей молча созерцали это заколдованное царство, невесть откуда взявшееся в известном им захламленном мире.

Первым опомнился Миронов. По-хозяйски оглядел поляну над обрывом, измерил ее шагами, словно желал убедиться, вся ли она тут, в целости и сохранности.

— Ну, как? — спросил деланно равнодушно.

Молчание друзей вполне удовлетворило его.

— Тут мало кто бывает. Я это место давно приметил. — И, не дожидаясь восторженных отзывов, запрыгал на одной ноге, сбрасывая надоевшие джинсы. Сперва купаться!

Возражений не последовало, и через несколько минут все они по-мальчишески плескались, отплыв подальше от берега, чтобы не поднимать донную муть.

— Как в пионерлагере!

— Никаких Адриатик не надо!

— Был на Адриатике?

Маковецкий, вспомнивший южные моря, не ответил, и никто больше не переспрашивал его об этом. Тянуть за язык у разведчиков, даже и бывших, не принято.

— Пожить бы тут хоть недельку! — все восторгался Мурзин. — Поставить палатку…

— А чего? — обрадованно поддержал Миронов. — Времени свободного завались, детки не плачут…

— Я — пас, — сказал Маковецкий. — К дочке на свадьбу еду.

Опять замолчали, понимая, что впустую размечтались. Мечты, мечты! Сколько их было у каждого в долгих зарубежьях! Жили всегда чем-то, ни от кого не зависящим. Точнее, зависящим от обстоятельств, необходимостей, заданий абстрактного, обезличенного Центра. Такова была жизнь, определявшая привычки, от которых и теперь никуда не деться.

Потом они грелись у костра. Живым огнем грелись, напоминающим мальчишеские времена, и еще тем, что привезли с собой. Пестрая скатерть со старомодными кистями, которую Миронов, собираясь на этот пикник, отыскал в тещином шкафу, сейчас была поистине скатертью-самобранкой. Были тут и родная редисочка, и чужеземные бананы, по-домашнему толсто нарезанная колбаса-салями, сальце, поблескивающее жирными ломтиками, даже баночка настоящей паюсной икры. И водочка, конечно, и пластмассовые фляги черно-рыжих коммерческих напитков, и стопочки, взятые втихаря опять-таки из семейных кладовых. И были сказочные запахи — ароматный дымок шашлыка, кофе из домашнего термоса, фирменный коньячок.

Закат поджигал водную гладь, и она, в свою очередь, щедро заливала берег золотистым сиянием. Было сказочно красиво, было радостно, не хотелось ни о чем говорить, а только бы глядеть и слушать, как разливается по телу благостное тепло от выпитого, от безмерного покоя.

В кустах послышались голоса и на поляну вывалились четверо, явно туристы: кеды, штормовки, рюкзаки выше голов.

— Мужики, поляна-то наша, пригретая, — заявил один из них, весьма выразительный представитель этого непоседливого племени вечных бродяг, борода до глаз, большие очки.

— Мужики, — в тон ответил Миронов. — Земля-то большая, места на ней завались.

— Тогда уж извините, мы — рядом.

— Тогда уж и вы извините, у нас, вроде как, своя компания.

— Однако ты нахал, — спокойно сказал бородач. И ни слова больше не говоря, пошел вдоль берега.

Трое его друзей в угрюмом молчании последовали за ним.

Маленький этот эпизод не испортил настроения. Пили за прошлое и будущее, хвалили выпивку и закуску и терпеливо ждали, когда организатор этого царственного пикника Лешка Миронов, объявит что-то главное. Привыкли к тому, что все должно иметь свою причину и цель.

Первым не вытерпел Маковецкий, спросил:

— В честь чего праздник?

— Давно не виделись. Тебе мало?

Маковецкий хитро подмигнул Мурзину. Тот кивнул в ответ. Оба поняли: явно что-то мудрит друг Миронов, но лезть ему в душу не стали — захочет, сам скажет. Всем им довелось побывать на загадочном Востоке, где каждый себе на уме, и они научились помалкивать. Там ведь как — проявишь нетерпение, и собеседник настораживается, замыкается, порой навсегда. Здесь, правда, не чужой Восток, а Миронов не хитромудрый шейх, можно бы и спросить. Но привычка, как говорил поэт Пушкин, свыше нам дана.

— Ты пей, — сказал Мурзин Маковецкому. — Дыши природой и не ломай себе голову.

Круглая физиономия Миронова расплылась в ухмылке, и стало ясно: он и в самом деле что-то задумал.

— Во, голос не мальчика с журфака, но мужа. Пейте, братцы!..

— Муж — объелся заморских груш, — проворчал Маковецкий. — Жена не выдержала этакого испытания. — Он тяжело повернулся к Мурзину, спросил: Чего не женишься? Женилка, небось, не отсохла?

— Не трави человеку душу, — сказал Миронов.

— А чего? Жену мы ему подыщем в лучшем виде. Приедем другой раз с бабами, а? На это самое место.

Не понравилась Мурзину шутка друга-приятеля, а сверх того не понравилась его осведомленность. Ответил зло:

— Кто про что, а вшивый все про баню.

— Лучше быть таким вшивым, как я, чем таким дураком, как ты, — резко ответил Маковецкий. И встал. — Пойду донки закину, зря я их, что ли, с собой брал!

Он выдернул из открытого багажника машины свою сумку с иностранной надписью на черном лоснящемся боку и поволок ее к обрыву, тяжело, пьяно ступая, хрустя ветками, обильно нападавшими со старых сосен.

— Чего всю сумку-то поволок? — удивился Миронов.

— А ну вас, пойду с рыбами поговорю, с ними спокойнее.

Друзья долго смотрели ему вслед, каждый по-своему переживая крохотную эту размолвку.

— Чего это он? Раньше не был таким обидчивым.

— Сколько лет-то прошло. Другими стали.

— Другими…

И замолчали, задумались каждый о своем, но все о том же, о безоблачном, как им казалось, прошлом. Как перед экзаменами вместе зубрили конспекты по русской, советской, зарубежной литературе и журналистике, писали шпаргалки по заумным тезисам основ марксизма-ленинизма, теории и практике партийной-советской печати, политэкономии и еще двум десяткам дисциплин. О том, как врозь и вместе бегали на филфак, где училась красавица Маша Семенова безумно нравившаяся им всем, и в конце концов осчастливившая одного из них — Маковецкого.

За соснами светилась озерная гладь, и тот, другой, берег, заросший такими же соснами, горел в лучах заходящего солнца.

— А все-таки, чего ты нас потянул сюда? — спросил Мурзин, когда они остались вдвоем. — Спасибо, конечно, но все-таки?

— Поговорить надо.

— Что-то личное?

— Самое что ни на есть общественное.

Мурзин засмеялся и тут же закашлялся, дохнув дыма.

— Теперь все разговоры только об общественном, о политике.

— Увы, мой друг. Иного нынче не дано. Особенно нам, бывшим чекистам.