Чтение онлайн

В длинном послании снова фигурировало два Кита Хантера Джесперсона, один нормальный, законопослушный, а второй – сущий дьявол:

Этот человек, живущий во мне, творит страшные вещи. Я пытаюсь держать его под контролем, но порой он защищает меня, как только ему под силу.

В любом случае, подчеркивал Кит, детство тут ни при чем.

В таком же примирительном духе Кит написал своему старому начальству в Элкфорде, Британская Колумбия, извиняясь за украденные кожаные щитки. Отправил письма друзьям детства и членам семьи. На Рождество он писал:

Я помню прекрасные моменты с матерью и отцом, как нам всем было весело. В моем детстве были не только тяготы. И я хочу извиниться перед своей женой Роуз. Хочу вернуться в тот день, когда мы разошлись, и все изменить. Если бы мы просто сели и поговорили, если бы я не выбежал за дверь и не уехал с очередным грузом…

Сожаления? Черт возьми, да. Я сожалею, что бросил свою семью, что не сумел подавить свою гордость и признаться, что не прав.

Такое же письмо получили две газеты в родных краях Кита, «Села оптимист» и «Якима геральд»:

Я хочу извиниться перед жителями Селы и долины Якима, а также перед моими друзьями, коллегами и семьей за мои действия, которые навлекли на многих невинных людей незаслуженную критику и стали причиной проблем.

Я стал серийным убийцей не потому, что как-то пострадал в детстве. Мои братья и сестры – не убийцы, хотя у них были те же самые родители и они жили в том же окружении, что и я. Я не Убийца с Грин-Ривер, как думают многие. Все свои преступления я совершил, уже покинув долину Якима.

Мои друзья и родственники не отвечают за мои действия. Но многие люди ведут себя так, будто вина лежит на них. Я их всех обманывал. Поэтому, пожалуйста, жители Якимы, не наказывайте их за мои преступления. Для них было достаточно тяжело лишиться меня из-за того, что я натворил, так что не втаптывайте их в грязь вместе со мной.

Искренне ваш,

Кит Хантер Джесперсон,

именуемый прессой Убийца со счастливым лицом.

В постскриптуме Кит просил издателей «обязательно опубликовать письмо целиком». Обе газеты его письмо проигнорировали.

Когда публичной реакции на его извинения не последовало, Кит стал грозить самоубийством. Он написал отцу:

Я скучаю по моим детям и… если они навестят меня в следующие пять лет, то мы еще сможем и дальше любить друг друга. Если нет, я отравлюсь каким-нибудь лекарством и положу конец своим мучениям, а то и сверну себе шею. В любом случае я понапрасну растратил свою жизнь… Нет смысла ее продолжать… Смерть станет мне утешением.

Но у него еще не закончились претензии к Лесу. Кит писал:

С учетом того, что ты вытворял со мной всю мою жизнь, неудивительно, что я стал таким, каким стал… Сейчас ты вернулся к своим старым штучкам и опять хочешь проникнуть ко мне в мозг… Благодари Бога за то письмо, которое у меня выпросил. Благодари Бога за извинения, которых от меня хотел. Ты знаешь, зачем они были тебе нужны: не для того, чтобы обрести мир в душе, как ты утверждал. Они тебе понадобились, чтобы никто мне больше не верил, когда я стану рассказывать, что претерпел от тебя. Черт, папа!.. Это показывает только, как отчаянно тебе хочется сохранить лицо.

Конечно, у нас бывали хорошие моменты, но и плохие тоже. Я всегда боялся тебя и держался с тобой как с другом, чтобы не подвергаться тем трюкам, которые ты проворачивал с нами, детьми… всегда стремясь к контролю.

Ты не с теми шутил, отец… По крайней мере сейчас признай, что ты использовал ремень… А еще можешь прекратить писать мне и приезжать. Я чувствую себя как мальчик по имени Сью. Ты как в конце той песенки – ты мой отец из-за камня у меня на душе и слез в моих глазах… Ты сделал меня таким же, как ты. Если тебе не нравится то, что ты видишь, то оставь меня и никогда не возвращайся. Я могу прожить без тебя, и порой мне кажется, так будет лучше. Для тебя все на свете имеет цену, и я устал тебе ее платить…

Забудь, что я существую… Я правда люблю тебя, папа. Потому что ты мой отец.

Патриарх семейства Джесперсон написал другу, что был «потрясен» вспышкой сына.

Теперь я понимаю, что мой сын в тюрьме по-настоящему больной. Я позвонил Брэду и зачитал ему отрывки из этого письма. Мне было очень тяжело, хотелось с кем-нибудь поговорить. Я не чувствую и никогда не чувствовал своей вины за преступления Кита. Мне показалось, что, поговорив с другим своим сыном, я сниму часть груза с души.

Брэд заверил меня, что писанина Кита – чушь собачья, выражаясь его словами. Он посоветовал мне бросить все это и забыть о Ките. Сказал, что Кит и его никчемная жизнь не стоят таких волнений.

Я перебрал папку с корреспонденцией и нашел письмо, в котором Кит рассказывал о своей нормальной жизни ребенком… Я взял это письмо и письмо с обвинениями и сделал с них копии… Мне хотелось, чтобы все знали правду, потому что Кит активно распространял свою пропаганду в попытке переложить на кого-нибудь вину за свои преступления. Это была горькая пилюля для отца, который любил и до сих пор любит своего сына.

3

Эпистолярные войны

Целый год между отцом и сыном продолжалась война по переписке, в которой тяжелейшие обвинения перемежались не особенно искренними признаниями в любви. Можно только догадываться, насколько увлеченно читали эти послания любви-ненависти в тюремной службе цензуры:

Сын, я чувствую себя как зомби. Постоянно вспоминаю о тех временах, когда ты ребенком бежал за моей машиной, а потом залезал на задние ворота, выходящие на Блэкуотер. Слезы набегают у меня на глаза, и я не могу удержать их… Представляю тебя в форме канадской конной полиции, а не в этой ужасной тюремной робе. Ты мог бы стать таким хорошим человеком! Я никогда не стану винить тебя за преступления, потому что их совершил другой Кит Джесперсон, которого я не знаю.

* * *

От твоих стихов у меня во рту остается мерзкий привкус, пап… Я устал слышать про бедного, бедного, несчастного меня – из строки в строку. Пожалуйста, в следующий раз, когда сядешь сочинять, избавь меня от своей жалости. Я в ней не нуждаюсь…

* * *

Ладно, сын, я понимаю, что, сидя двадцать два часа в сутки в одиночестве, ты можешь думать по-другому… Я уверен, что, если бы твоя мама была жива, ты не сказал бы, что она не заслуживает жалости. Она была бы раздавлена и наверняка бы сломалась.