Чтение онлайн

Несколько дней спустя в лагере снова замельтешили комиссии. Этих интересовали физически здоровые люди. Тех, кто поздоровее, потом отправили на шахты в Бельгию, Францию и Англию, где некоторые из них протрубили еще год и больше, только по истечении этого срока они могли вернуться на родину.

Нас же с нашими мешками погрузили в скотские вагоны, проформы ради выложенные тонким слоем соломы. Поезд следовал без остановок, если не считать смену паровозных бригад или погрузку угля. Тогда двери раздвигались, и те, кто мог, справлял нужду прямо из вагона на рельсы, а нередко и на вокзальную платформу. Но нам уже было наплевать на все, главное, мы ехали домой. Никакого конвоя уже не было. Оставалось соблюсти лишь формальную сторону освобождения из плена. Люди, видевшие нас на остановках, относились к нам по-разному, кто вполне дружелюбно, а кто, не скрывая неприязни.

После Саарбрюккена снова конвой, да вдобавок еще и усиленный. Поездка наша завершилась в Вестфалии, в Мюнстере. Снова ночевка на голом полу спортзала полуразрушенной казармы. После скудного завтрака снова на грузовики, к счастью, крытые брезентом. Стоял конец февраля, было очень холодно. Хоть и продрогшие до костей, но мы благополучно прибыли в Ганновер. Ночевать пришлось в одном из пригородов Ганновера — Хайнхольце в бывшем бомбоубежище.

Сестра моей матери с мужем жили в Ганновере. Мне вспомнилось, что происходило в Больбеке. Мой мешок был полон. С самой Америки меня еще ни разу не обобрали. Но вечно так ведь продолжаться не может. Посему нельзя постоянно уповать на везение, нужно и самому иногда приподнять зад. Охранники в последние дни не были уж чересчур строги к нам. Да и к чему — все равно день-два, и мы вольные люди. Так что кому взбредет в голову бежать? Нам требовались официальные удостоверения об освобождении из плена, а их мы должны были получить в Мюнстере, там же и накопленные в Америке деньги. Так что самое главное сейчас — не лишиться мешка. Я решил поставить все на карту и доложил охраннику, что, мол, занемог, чувствую себя отвратительно и мне надо в больницу. Поэтому и прошу отпустить меня в город. После длительных выспрашиваний меня все же выпустили!

И тут как раз прибыл доставлявший продукты грузовик. Водитель был не против подбросить меня. Я устроился в кузове. Никогда не забыть эти страшные развалины города! Я ведь впервые видел, что наделала пресловутая «воздушная война» — сплошные груды битого кирпича, а между ними именуемая проезжей частью узкая расчищенная полоска, редкие прохожие и удивительная тишина на улицах. Я до глубины души был потрясен увиденным.

Дом, где до войны жили тетя Дора и дядя Гуго в Ганновере, давно был разрушен в результате бомбежки. Я знал из писем, что после этого они перебрались в южный пригород. Там я их и отыскал, они занимали две комнаты в одном из немногих уцелевших домов на Гейбельштрассе. Дядя Гуго, к тому времени уже вышедший на пенсию, служил в полиции в чине майора и с начала войны проживал в Ганновере. Мой двоюродный брат Ахим все еще сидел в египетском лагере военнопленных. Они так и застыли, увидев меня, и тут же бросились меня обнимать. Радости не было границ. Я попросил дядю Гуго приехать рано утром к нашему бомбоубежищу и забрать у меня мой драгоценный мешок. Дело в том, что утром мы отъезжаем, и… Дядя Гуго согласился. Я сунул в мешок и свои награды.

После этого можно было с легкой душой вернуться в Хайнхольц. Но там вдруг не пожелали пустить меня в убежище, где мы спали. Пришлось убеждать, что я есть я, и никто другой, показывать документы, и меня после долгих проволочек все же пропустили.

На следующее утро ровно в 7 утра дядя Гуго с ручной тележкой стоял около нашего убежища. Вот это настоящий подвиг! Шутка сказать, он из пригорода катил тележку по развалинам. Когда нас снова усаживали на грузовик, я незаметно кинул на тележку мешок. Никто и внимания не обратил.

Отец с матерью чуть в обморок не упали, когда вдруг в дверях возник дядя Гуго с моим Рыцарским крестом в руках и громадным мешком на тележке. Оказывается, он в тот же день отправился в Хильдесхейм. Вот так из Дермотта до моих родителей в Хильдесхейме благополучно добрались стеклянные банки с табаком, рубашки, обувь и масса полезных вещей, которые было нипочем не достать в тяжкие послевоенные годы.

А нас ждал очередной лагерь в Мюнстере. Снова бесконечные допросы, отыскивания эсэсовских татуировок под мышкой и дезинсекция багажа. кое-кому из моих товарищей не повезло — выпотрошили из мешков все, что оставалось. Как я благодарил себя, что при себе у меня мешочек для хлеба да предметы личной гигиены. И наконец последняя печать, последняя подпись, и мне выдали на руки справку об освобождении из плена. Я был на свободе. Это произошло 5 марта 1946 года.

И на вокзале в Хильдесхейме начался новый отсчет — дней свободы. Меня встречал отец. С минуту или даже дольше мы стояли обнявшись, не в силах вымолвить и слова. Наконец я был дома. Но дома ли? Я не узнавал родного города — повсюду сплошные развалины. Те же узкие проходы среди битого камня. Тротуаров просто не было. Весь исторический центр, который называли «Северным Нюрнбергом», все его дома с фахверком перестали существовать. Тут и там виднелись люди — в основном женщины и пожилые мужчины. Они старательно очищали кирпичи, потом грузили на телеги и тележки. Над городом плотной пеленой нависла тишина, указующим перстом возвышались устоявшие во время бомбежек стены зданий церквей.

Хильдесхейм пережил несколько воздушных налетов за всю войну, но этот прекрасный город был буквально стерт с лица земли 22 марта 1945 года. Самолеты налетели прямо в полдень. Из 21 000 квартир уцелели лишь 5000. Вот таким я застал мой родной город по возвращении из плена».

НОВОЕ НАЧАЛО ГРАЖДАНСКОЙ ЖИЗНИ

«Только в пригородах Хильдесхейма, в частности, на Нордштрассе, еще сохранились дома. Там, у своих друзей из Эльце Филлеров, построивших свой дом, и нашли временное пристанище мои родители. Теснота была ужасная, простые лежанки для спанья и крохотная кухонька. У нас ничего не осталось. Все, что мать смогла спасти, она рассовала по карманам. Самое любопытное, что так она сохранила и мои фотографии. От бомбежки ей пришлось спасаться в одной из штолен в Либесгрунде, а отец, прихватив с собой только велосипед, выехал из города с товарной станции. В углу стоял мой мешок, который мы вместе распаковали. Как мне жутко повезло, что я сумел его сберечь! Мать чуть не плакала, даже говорить не могла, мы вообще не могли разговаривать, настолько сильным оказалось потрясение после многолетней разлуки.

И вот за это гибли мои товарищи на фронте? Вопрос «ради чего?» обрел просто обжигающую актуальность. Было ли все, что произошло, справедливым? В чем причины этой безумной войны? Кто нес вину за нее? Кто был в состоянии предотвратить ее? В голове пульсировала единственная мысль — ты ведь никогда не состоял и не состоишь ни в какой из партий.

Мы верой и правдой исполняли наш долг перед фатерландом. Да, спорить не буду, были и сомнения, но все затмила безграничная ярость к тем, кто довел нас до этого состояния. Бессмысленное разрушение культурного наследия, невосполнимого культурного наследия, уничтожение городов и их населения, людей, чьей вины в том, что все обернулось именно так, а не иначе, не было никакой.

Я впервые услышал о концентрационных лагерях и пришел в ужас от того, что там творилось. Как такое могло произойти? Где и в чем искать причины этого? Или это все из-за этой войны? Кто сегодня, сейчас руководит страной? На мой взгляд, люди, никогда не нюхавшие пороха, а отсидевшиеся в тылу саботажники. Не они ли предали нас, фронтовиков? Вопросы, сотни вопросов, на которые не было ответа. Конечно, возвращение домой в родную семью на какое-то время притупило всю их остроту. В группу первоочередных выдвинулся один вопрос: кто позаботиться о твоем содержании? Война, а потом и плен состарили нас не в физическом, а в социальном смысле. Мы ведь сейчас не желали ни удовольствий, ни развлечений, мы желали покоя, жилища, пропитания и работы со стабильным заработком.

Я вспомнил близкого знакомого Артура Хаута, моего дюссельдорфского благодетеля, профессора Граубнера из Технического университета в Дюссельдорфе, пообещавшего мне когда-то помочь мне. Жив ли он, продолжает ли работать в университете — я не знал. Я отправил заявление на прием в Технический институт в Брауншвейг со всеми необходимыми документами, приложив и полученный в плену аттестат. Оставалось ждать ответа. Но ответ не приходил. Я получил только бумагу из хильдесхеймской биржи труда, согласно которой я должен был прибыть разбирать развалины. Это было явно не по мне, и поскольку в сельском хозяйстве требовались рабочие руки, я написал своей двоюродной сестре Гертруде Шмидт в Мюндер и спросил, нужен ли я у них. Мне ведь еще с ранних довоенных лет были знакомы сельхозработы.

В Хильдесхейме я отправился на поиски своих друзей и знакомых, тех, кто, как и я, уцелел в войне. Но от прежних кафе — мест наших встреч — не осталось камня на камне, только на площади Моритцплатц теплилась жизнь, правда, уже совсем не та, что раньше. Окна кафе были забиты досками, пиво подавали жидкое, ни шнапса, ни коньяка не было, а если иногда такое и случалось, то по безумным ценам. Разговорившись с редкими посетителями, я узнавал об ужасах ночных авианалетов, о страшном пожаре, охватившем город, когда людей уносил прочь огненный смерч. Хильдесхейм считался родиной фахверка, и союзники специально сбрасывали на город зажигалки, чтобы выжечь его и заодно тех, кто город населял. В результате тысячи человек заживо сгорели в этом аду. Меня это повергло в такую депрессию, что, вернувшись домой в половине третьего утра, я долго не мог заснуть.