Чтение онлайн

В советном доме Ярла выловила писаря, не гусино-петушиного, помоложе. Тот сто лет копался в каких-то бумажках, проверял, что Ярла Бирг - действительно Ярла Бирг, сумеречный охотник, и ее действительно в город приглашали, и давали задаток за работу, и ночную тварь означенная Ярла Бирг обязалась уничтожить... Но такое условие, чтобы Ярле Бирг узника Талвеона в городской тюрьме посещать - не оговорено.

Изо всех сил стараясь не потерять терпение, Ярла в объяснения пустилась: означенное посещение с ее работой, то есть с охотой на ночную тварь связано, потому как означенный узник важные подробности может знать...

Писарь почесал в затылке и пошел у какого-то другого, старшего писаря инструкций спрашивать. Когда тот появился, оказалось, что это знакомый уже "гусь". Но на нем дело не закончилось: с третьим советоваться отправился, а третий с кем-то еще.

Ярла ждала, как на иголках сидя. Неведомый "кто-то еще", видимо, отважился взять на себя ответственность, рассудил, что раз узник может знать подробности, а город от ночной твари срочно избавить следует, то разрешение на встречу надо дать.

Получив документ, Ярла поспешила с ним в тюрьму. На этот раз ее пропустили, заставив только ножевую перевязь и кинжал оставить в караульной будке у ворот. После этого стражник без лишних разговоров провел посетительницу к камере Талвеона. Но предупредил, что время визита строго отмерено будет - за тем и песочные часы с собой принес. Это двухбережным братьям можно сколько угодно с узниками беседовать: отступника к покаянию склонять - дело благое. А для остальных посетителей тюрьмы регламент действует.

Как только стражник в конец коридора удалился, узник приблизился к решетке.

– Давно меня не навещал никто кроме тех, кто носят рясу двухбережника, форму стражи или плащ судьи, - тихо сказал Талвеон.
– Да что там - давно... ни разу.

Несколько долгих мгновений они вглядывались друг в друга. Наконец заключенный произнес:

– Вы Ярла Бирг, сумеречный охотник.

– А вы - Талвеон из Эйра.

– Теперь скорее из лореттской тюрьмы, чем из Эйра.

– Но новости к вам поступают, кажется, своевременно, несмотря на тюрьму.

– Не все. Вы не удивлены?

– Я не двухбережный брат, которого запугали происхождением от злого духа. Я мало чему удивляюсь, хотя предположений насчет вашего источника делать не спешу. Времени у меня не так много... Расскажите мне больше, расскажите такое, что поможет мне... помочь вам.

– Разве вы для этого здесь?

– Лишних вопросов не задавайте.

– Вы сами знаете, что тому, кто попал в лапы к святым братьям как отступник, не помочь. Постарайтесь быстрее сделать то, зачем вас позвали в город. Этим вы поможете и мне.

– Вы странный человек. Впрочем, другого ждать не приходилось. Но скажите, все-таки... вы маг? Вы обрели дар видуна, не обладая им от рождения?

– Да. Но не так, как ваш легендарный предок... Я не приготовил чудесного эликсира. Мне помогала только любовь к истине. Или к ее поиску. Любовь к истине и... к миру. Желание увидеть его подлинное лицо. Нежелание верить в то, что это лицо враждебно. Стремление чувствовать одними с ним чувствами...

Неподвижно сидя у решетки, Талвеон тихо говорил, и на его губах была улыбка. Глаза он закрыл и как будто бы видел то, о чем рассказывал. Ярле он показался чем-то отдаленно похожим на... на кого-то. Но это мимолетное впечатление от нее ускользнуло.

– Дар видуна, как вы его называете, у меня действительно появился не от рождения. Но, думаю, он не настолько силен, как у вас. Впрочем, его хватило, чтобы сделать немало выводов.

– И чтобы привести вас в тюрьму.

– Я знаю, что потомственные видуны никогда не записывают своих знаний. И - не подумайте, что в чем-то виню вас... Но я не как вы. Вы делаете свое дело, а я должен был делать свое. У меня не было выбора.

– И вы решили рассказать об истине, которую увидели, всем? Не исключая двухбережных братьев?

– Поймите правильно. Что бы и от кого вы обо мне ни слышали - я не хотел спорить с двухбережниками и заявлять им, что они кругом неправы. Я хотел показать только, что можно смотреть на вещи иначе. Что есть и другой путь... другой взгляд. Прежде всего, истина в том, что в человеческом мире одной истины быть не может. Если она и есть - то где-то выше нас, и мы пока не в состоянии ее постичь. Пока мы можем только приближаться к ней и, поскольку все люди различаются, то различаться могут и пути.

– Вся эта философия и не довела вас до добра. Странно, что не в вашем же Эйре, а здесь. Эйр - ваш родной город?

– Да. Но оттуда мне пришлось бежать.

– И вы думали, что в Лоретте вас примут лучше?

– Говорю же, я никогда не высказывался против двухбережной веры...

– ...только в пользу своей философии, - закончила за Талвеона Ярла.

– Я пришел в здешнюю ученую общину, которая славится на всю Иллению, чтобы преподавать, чтобы рассказывать обучающимся в ней молодым людям об устройстве мира - пусть мне самому известно не много, но некоторые из этих знаний удалось подтвердить опытами и...

– И сколько лекций вы успели прочитать, прежде чем стража, посланная святыми братьями, пришла за вами?

– Не очень много.

– Но их хватило, чтобы привести вас...

Ярла не стала договаривать. Талвеон пошевелился, переменив положение. Движение вышло неловким и неуклюжим. Это не соответствовало внешности Талвеона. Ярлу не ввели в заблуждение длинная борода и болезненная изнуренность узника. Талвеон был достаточно молод, чтобы не страдать от стариковских хворей, лишающих человека подвижности. И в отличие от "двухбережного брата, которого запугали происхождением от злого духа", Ярла мгновенно и безошибочно сообразила, что дело тут не в тесноте тюремной камеры.

– Покажите ваши руки.

Талвеон приблизил к решетке ладонь. На ней была заметна грязь - при всем желании возможности отмыть руки дочиста у заключенного не имелось. Обкусанные ногти, несколько ссадин - но ни кровоподтеков, ни серьезных ран.

– Вы уже знаете, что этой рукой я исписал десяток листов. По-моему, почерк понятный...

– Руку, а не кисть, - потребовала Ярла.
– Локоть.

– А надо ли это вам?
– криво усмехнулся Талвеон.

Лицо Ярлы вспыхнуло негодованием. Недобрый зеленый огонь появился в глазах, губы сжались в тонкую нитку. Но не на него она сердилась, конечно, не на него. Только невольно из-за своего настроения разговаривала с ним резче, чем он того заслуживал.