Чтение онлайн

– За то, что пудрите людям мозги. За то, что считаете людей быдлом. За то что... Как и писателей. Почти всех писателей надо вешать! Раз и болтается, ножонками вниз!

Без промедления подумала: "А не она ли прилепляла к кресту на могиле Михайлова тот листок с тремя фамилиями? Не она ли автор тарабарского текста про лавровый венок и щи?"

Я не была уверена и в том, что уйду из этой квартиры живой и невредимой. Что же стояло передо мной, обмахиваясь большим черно-белым веером? Странное создание с помятым лицом, с ярко накрашенным ртом, в бирюзовом халате в бабочках, в великолепных златых кудрях почти до пояса. И босиком. Ногти на ногах с облезлым маникюром и грязноватые. Ногти на руках тоже с облезлым маникюром и нечистые, но зато пальцы сплошь в перстнях с каменьями, на запястьях обеих рук браслет на браслете.

– Ну раз явились - проходите!
– величественным движением веера Наталья Ильинична Вышеградская указала мне путь из прихожей в комнату.

Да! Совсем упустила из виду! Экзотическая мадам в локонах Лорелеи множилась в зеркалах прихожей, и я заодно с ней, так как все стены были зеркальные. И комната, куда мы прошли, имела вид танцкласса - одна стена сплошь зеркало, сверху донизу, поделенное на длинные продольные полосы тонкими золотыми кантиками. И в ванной - зеркала, и в уборной. Зеркала и напольные вазы с каштановыми, запыленными початками камыша. Вероятно, дорогие вазы, китайского или японского происхождения. Гравюры по стенам изображают сцены из быта китайских или японских императоров. Я в этом плохо разбираюсь. Голубой шелк фалдящих занавесей на окнах был бы тоже исключительно красив в белоснежных цветках сакуры, если бы не та же пыль, притушившая краски. Разбросанные по синему паласу подушки, черный низенький столик, черные кожаные кресла, люстра в форме желтого кленового листа, тахта, закрытая голубым ковром, видно, дорогим ковром, но, увы, в пятнах то ли кофе, то ли ещё чего...

Хозяйка, старая тетя в золотистых локонах, явно искусственного происхождения, села прямо на пол, по-турецки, выставив голые колени из-под халата, покрытого разноцветными бабочками. Мне предложила занять кресло.

– Не знаю, не знаю, - сказала она, не глядя на меня, - зачем я понадобилась вам... Или это тонкая материя распорядилась... Я предпочитаю друзей по духу. Я устала от быта. Я перешла на сыроедение. Это укрепляет сердце и волю. Я сейчас узнаю, какие силы вас послали ко мне - добрые или злые. Сейчас, сейчас...

Легкий морозец страха пробежал по моей коже.

– Сейчас, сейчас, - Наталья Ильинична пошарила руками у стены, под подушкой, вытащила оттуда бутылку водки и две рюмки. Я не была уверена, что рюмки эти были чистые. Но отступать... Но диктовать свои правила игры?

По велению хозяйки мы выпили за "очищение атмосферы от подлецов и стервецов". Я исхитрилась и большую часть водки пролила себе за пазуху. Забавное, знаете ли, ощущение, когда холодная жидкость стекает по голому теплому телу невесть куда...

– Я хочу спросить вас, - подступилась, было, к решающим действиям, но хозяйка попросила меня замолчать:

– Тихо!
– крикнула. И кому-то: - Иди сюда, Магия Добра! Иди сюда, экстрасенша!

В комнате появилась полная женщина с двойным подбородком в кружевной кофте, мыском на оттопыренном животе. Невооруженным глазом видно прохиндейка.

– Сядь!
– приказала Наталья Ильинична.
– Расскажи гостье, что умеешь.

Тетка плюхнулась в кресло, благонравно, крестом, сложила руки на груди и умильно завела:

– Нынешние люди привыкли к чудесам и часто уже не верят им. Но чудеса есть, они появляются по вашей воле, если вы чисты сердцем и не хотите никому зла. Мне довелось несколько лет поработать в знаменитом центре нетрадиционной медицины. Я познала там тайны тайн. Я работаю с женщинами, представительницами прекрасного пола, у которых редко бывает здоровье в норме. А здоровье - это и счастливая семейная жизнь. Я обладаю способностью дарить женщинам оздоровление всего организма. Со слезами счастья уходила от меня Ольга из Красноярска, потому что я сделала так, что она родила. Хотя до этого целых десять лет не могла родить. Со слезами счастья ушла от меня...

– Заткнись!
– приказала хозяйка. И мне: - Она думает, что я попадусь! Что я ей поверю! Но у меня ещё есть мозги, есть! А ну собирайся и выметывайся!

Экстрасенша ничуть не оскорбилась и не удивилась. Она встала с кресла, потопталась на коротких опухших ногах, приговаривая:

– Лучше б спасибо мне сказала, Наташенька. Я тебе морковку на терочке потерла. Я тебе чаек приготовила... Я тебе на картах счастье нагадала.

– В кухню!
– распорядилась хозяйка.
– Меня тошнит от таких вот морд! Я в свое время с арабским шейхом на белых конях скакала! Я с американским миллионером в его личном самолете...

Она снова налила себе, но мне, слава Богу, не предложила.

– Когда это было... с шейхом... миллионером?
– осторожно подала я голос.

– Когда? А когда этому сукиному сыну Михайлову подстилкой служила! Целых девять лет служила! Пока он не нашел эту задастую бабу Ирину! Эту мерзавку отпетую!

Женщина разъярилась и швырнула бутылку в угол.

Я пошла напролом:

– Но вот Ирина Георгиевна говорит, что вы на неё наехали. На машине. Вчера вечером.

Женщина встала на колени, подняла руки к потолку и яростно произнесла:

– Ненавижу! Машиной и чтоб костей не собрала! Мерзавка! Сволочь! Потаскуха!

– За что вы её так?

– За то, что украла у меня Володьку подлого! Котяру этого старого, безмозглого.

– Как же безмозглого?
– я изобразила крайнюю степень изумления. все-таки знаменитый поэт, писатель...

– Дерьмо это, а не поэт, не писатель!
– резанула Наталья Ильинична, сверкая темными зрачками и размазывая рукой и без того размазанную помаду на губах.
– Старый развратник! Старый пердун! Старый осел! Я при нем ему столько раз изменяла! А он и не знал. Он из меня сделал пьяницу! Он! Разрешал, позволял, наливал... Нинка знает, что я прежде не пила... Нинка вовремя ускользнула, а я влипла! Но Нинка - дура! У неё за всю жизнь не было ни одного норкового манто! Ни одной натуральной шубы!

– О какой вы Нинке?
– очень-очень застенчиво спросила я.

– Да о Никандровой! Поэтессе! Которая недавно умерла! Я в больнице лежала долго, вышла, звоню ей, а мне говорят - умерла...

– Я стихи её читала...

– Ну и что?
– вызверилась на меня пьяная женщина.
– Чего она добилась со своими стихами? Легла бы под Михайлова - добилась бы. А она, видишь ли, гордая больно! Хотела всю жизнь по-честному прожить. Ну прожила. В вечных нехватках. Эх, девочка, - Наталья Ильинична вдруг расплакалась, схватила меня за руку.
– Эх, девочка! Какие мы с Нинкой были прежде! Когда только приехали в эту Москву из Моршанска, с Тамбовщины... Я же тоже стишки пописывала... И она... Мы же мечтали пользу принести обществу, о славе думали... А кончили чем? Да ничем путным. Дурочка, дурочка Нинка... Увидела раз, как стоят машины со скотом возле Микояновского комбината, разревелась как ненормальная... И отказалась есть даже сосиски. Смешная она была, Нинка! Вся в причудах! От собак бездомных отводила глаза, словно сама была виновата в их судьбе.

Женщина вытерла локонами глаза и умолкла.

– А отчего она умерла, ваша подруга?
– подала я голос.

– Что теперь о ней говорить!
– вздохнула моя собеседница.
– Нет её больше. Неинтересно прожила. Я ей хотела однажды сделать так, чтоб по-другому у неё пошло, но не сумела она себя переломить. Молчу. Лишнее сказанула. Лучше о себе. Я - умная. Я сразу сообразила - без постели в верха не пробиться. В институт провалилась, а в Москве остаться надо, охота. Что делать? Через милицию оформилась на стройку. Переспала с милицией - и нужные штампы в кулачке. И иначе как? Чего из себя королеву строить? Баба, девушка - это же всегда товар! Меня со стройки забрал себе в постель один начальник, комнату в коммуналке подарил, в теплое место пристроил... А тут и Михайлов накатил... Втюрился в меня по уши! Я же молоденькая была, сахарная во всех местах, какие ни возьми. И пошла жизнь как жизнь! Красивая! И золотишко, и меха, и шелка, и туфли на высоком каблуке... Детей не было. Но это не горе. Без детей проще. Стихи писать бросила. Зачем? И без того в Париже раз в год точно бывала. Михайлов? Сволочь и сволочь! Запихал меня в неврологическое отделение, а сам выскочил за Ирку! Да, я пью. Но мне надо пить! Если не пить - задумаешься...