Чтение онлайн

По воспоминаниям флигель-адьютанта царя полковника А.А.Мордвинова, Николай ІІ рано утром 3 марта послал с дороги (при переезде из Пскова в Могилев) телеграмму в Петроград великому князю Михаилу Александровичу, «уведомляющую о передаче ему престола». Но это не совсем так. Михаил узнал о «своем великом счастии и предназначении» лишь из «Манифеста отречения», подписанного в ночь со 2 на 3 марта и, как вспоминал В.В.Шульгин, переданного по прямому проводу в Петроград ночью же. Ну а в телеграмме, адресованной Михаилу и отправленной спустя несколько часов, содержалось не «уведомление», а каверзное извинение: «…прости меня если огорчил тебя и если не успел своевременно предупредить». [70] Так что если Мордвинов и прав, выказывая сомнение в доставке телеграммы адресату, не много последний извлек бы из нее, ознакомившись с ней. Вот почему Михаил (по воспоминаниям В.Д. Набокова) выразил вполне оправданные подозрительность и недовольство, заявив, что брат «навязал» ему престол, даже не спросив его согласия.

О том, что Михаил Александрович пользовался услугами «советчиков», можно узнать, к примеру, из любопытного сборника, составленного в 1921 году по неизданным документам Александром Блоком. В коротком предисловии, помеченном июлем 1921 года, составитель сообщил, что «вся деловая часть предлагаемой книжки основана на подлинных документах, в большинстве своем до сих пор не опубликованных и собранных учрежденной Временным правительством Чрезвычайной Комиссией для расследования противозаконных по должности действий бывших министров». В изложенной в этом сборнике хронике предреволюционных событий за 27 февраля можно прочитать следующее. После 8 часов вечера в кабинете последнего царского председателя Совета Министров князя Голицына сошлись, кроме хозяина кабинета, военный министр генерал Беляев, председатель Временного комитета Государственной Думы Родзянко, государственный секретарь Крыжановский. Прибыл на это высокое собрание и Михаил Александрович, чтобы ознакомить присутствовавших с текстом телеграммы, которую он подготовил на имя Николая II. В ней сообщалось о «серьезности положения», а также о необходимости «…назначить председателя Совета Министров, который сам подобрал бы себе кабинет». Но главное, чем примечательна эта телеграмма, заключалось в том, что Михаил (не такой уж «скромный» простак!), спустя неделю упрекавший старшего брата, что тот, дескать, не спросясь его, Михаила, навязал ему престол, брал инициативу на себя. Он не только давал рекомендации в отношении «самостоятельного председателя», но и называл кандидатуру князя Львова. Более того, он предлагал «принять на себя регентство»! Получалось так, что младший брат навязывал свою идею старшему, а еще точнее — сталкивал его с престола. И обижаться было больше повода у Николая, который в сдержанном ответе по телеграфу в тот же вечер сообщил через генерала Алексеева, что «благодарит за внимание, выедет завтра и сам примет решение». [71]

Советчиком у Михаила Александровича, что вполне допустимо, если судить по вышеприведенной хронике, мог быть в числе других и великий князь Кирилл Владимирович. Вот как описываются активные, с «великодержавным значением» действия последнего в тот же самый вечер, т. е. 27 февраля 1917 года:

«Приехавший в градоначальство великий князь Кирилл Владимирович рекомендовал Беляеву принять энергичные меры и, прежде всего, сменить Протопопова; [72] выражал неудовольствие, что ему не сообщают о событиях, и спрашивал, что ему делать с гвардейским экипажем, на что Хабалов [73] доложил, что гвардейский экипаж ему не подчинен. Кирилл Владимирович прислал к вечеру две „наиболее надежные“ роты учебной команды Гвардейского Экипажа». [74]

А ведь, кроме Владимировичей, были еще и Михайловичи — ближайшие потомки четвертого сына Николая I. Из дневниковых записок генерала Дубенского можно узнать, что один из них, Александр Михайлович, вместе с великим князем Борисом Владимировичем в числе первых присягнул на верность Временному правительству. В документах сохранилось письмо того же Александра Михайловича к Николаю II, датированное 25 декабря 1916 — 4 февраля 1917 года. В нем, в частности, есть такие строки:

«Дорогой Ники… Мы переживаем самый опасный момент в истории России… И вот, в это святое время, когда мы все, так сказать, держим испытание на звание человека, в его высшем понимании, как христианина, какие-то силы внутри России ведут Тебя и, следовательно, Россию к неминуемой гибели. Я говорю: Тебя и Россию — вполне сознательно, так как Россия без царя существовать не может, но нужно помнить, что царь один править таким государством, как Россия, не может; это надо раз навсегда себе усвоить… немыслимо существующее положение, когда вся ответственность лежит на Тебе и на Тебе одном. Чего хочет народ и общество? Очень немногого — власть… Разумная власть должна состоять из лиц первым делом чистых, либеральных и преданных монархическому принципу, отнюдь не правых или, что еще хуже, крайне правых, так как для этой категории лиц понятие о власти заключается: „править при помощи полиции, не давать свободного развития общественным силам и давать волю нашему никуда не годному, в большинстве случаев, духовенству“… Председателем Совета Министров должно быть лицо, которому Ты вполне доверяешь; он выбирает себе и ответствен за всех других министров… Теперь замечается как раз обратное: ни один министр не может отвечать за следующий день, все разрознены; министрами назначаются люди со стороны, которые никаким доверием не пользуются и, вероятно, сами удивляются, что попадают в министры, но так как людей честных вообще мало, то у них не хватает смелости сознаться перед Тобой, что они не способны занимать посты, на которые назначаются, и что их назначение для общего дела приносит только вред, их поступки граничат с преступлением… Ты окончательно решил вести внутреннюю политику, идущую в полный разрез с желаниями всех Твоих верноподданных… Сколько ни думал, не могу понять, с чем Ты и Твои советники борются, чего добиваются… Можно подумать, что какая-то невидимая рука направляет всю политику так, чтобы победа стала немыслима. Тот же Протопопов мне говорил, что можно опереться на промышленные круги, на капитал; какая ошибка! Во-первых, он забывает, что капитал находится в руках иностранцев и евреев, для которых крушение монархии желательно… Как видишь, прошел месяц, а письмо мое я еще не послал, все надеялся, что Ты пойдешь по пути, который Тебе указывают люди, верные Тебе и любящие Россию не за страх, а за совесть. Но события показывают, что Твои советники продолжают вести Россию и Тебя к верной гибели; при таких условиях молчать является преступным… Приходишь в полное отчаяние, что Ты не хочешь внять голосам тех, которые знают, в каком положении находится Россия, и советуют принять меры, которые должны вывести нас из хаоса, в котором мы все сегодня находимся…». [75]

В письме Великого князя Александра Михайловича нетрудно уловить недоверие и иронию по отношению к мерам, предпринимаемым Николаем II, а также ультимативное предостережение. Есть здесь и строки, перекликающиеся с «рекомендациями» Михаила Александровича в его телеграмме царствующему брату о «самостоятельном председателе Совета Министров». Не исключено, что они подсказаны одному из главных претендентов на престол именно автором вышеизложенного письма. Он же, Александр Михайлович, мог посоветовать Михаилу Александровичу мотивацию «временного отказа от престола», которая так вывела из себя сдержанного Николая Александровича. В воспоминаниях Мордвинова отмечается: «5 марта было воскресенье. Утром мы узнали, что великий князь Михаил Александрович отказался принять власть впредь до подтверждения его императором Учредительным собранием». [76] Можно предположить, что «авторитет Учредительного собрания» соблазнил Михаила исторической параллелью — его тезка, первый русский царь из «династии Романовых» — Михаил Федорович был посажен на трон Земским собором. Но такой соблазн, кроме коварства и амбициозных целей определенных лиц, хотя бы тех же Владимировичей и Михайловичей, ничего рационального в себе не нес, и, по всей видимости, у Николая II было достаточно оснований считать его «такой гадостью». «После известия об отказе Михаила Александровича не только среди лиц, окружавших государя, но и среди всей Ставки не было уже почти никаких надежд на то, что Россия сможет вести войну и продолжать сколько-нибудь правильную государственную жизнь, — вспоминал генерал Дубенский. — Надежда, что „Учредительное собрание“ будет правильно созвано и утвердит царем Михаила Александровича, была очень слаба, и в нее почти никто не верил». [77]

Еще более нелицеприятные и жестокие версии связывали с именем великого князя Сергея Михайловича, погибшего в июле 1918 года под Алапаевском. Об этом высказывала озабоченность царица в письме мужу 23 июня 1916 года: «Бедняга <Штюрмер> был очень расстроен слухами, которые ему передали от лиц, бывших в Могилеве, а когда Родзянко на него набросился, он пришел в полное недоумение. Будто бы предполагается военная диктатура с Сергеем Михайловичем во главе, что министров также сменят и т. д.; и дурак Родз<янко> налетел на него, спрашивая его мнения по этому вопросу и т. д. Он ответил, что он ничего по этому делу не знает, и потому у него не может быть никакого мнения. Я его утешила, сказав, что ты мне ничего об этом не писал, что я уверена, что ты никогда бы не назначил на такое место великого князя, а меньше всего С.М., у которого достаточно дел, которые он должен привести в порядок». [78]

Думается, что Александра Федоровна в этом случае была права, поскольку с ее мужа-монарха оказалось достаточно одного «военного диктатора», от которого он избавился, — великого князя Николая Николаевича, о чем уже шла речь. Кстати, последний тоже поторопился присягнуть на верность Временному правительству. Вот как описал этот, по сути дела, предательский акт генерал Дубенский: «Кажется, 10 марта поезд великого князя Николая Николаевича прибыл в Могилев. С ним прибыли великий князь Петр Николаевич с сыном Романом Петровичем, пасынок Николая Николаевича герцог Лейхтенбергский, князь В.Н. Орлов, генерал Крупенский и несколько адъютантов. Их рассказы полны интереса… Кажется, на второй день великие князья Николай и Петр Николаевичи и князь Роман Петрович, его высочество принц Александр Петрович Ольденбургский и пасынок великого князя Николая Николаевича, герцог Лейхтенбергский, и вся свита их приняли присягу Временному правительству в вагоне поезда его высочества. Николай Николаевич очень нервно был настроен, и его руки, подписывая присяжный лист, тряслись. Приводил к присяге священник Ставки, и присутствовал при этом, вместо генерала Алексеева, дежурный генерал-лейтенант П.К. Кондзеровский. Все это мне передавали очевидцы присяги». [79]

Трудно предположить, что нервозность великого князя объяснялась тревогой за судьбу «помазанника божия», уже бывшего, и его семьи, поставленных актом присяги на верность новому строю и правительству «вне закона». Ведь он, царский дядя, сам подготавливал трагическую участь своему племяннику, добиваясь, настойчиво, возможно, и безотчетно, но не настолько, чтобы не понять последствий своей настойчивости, — отставки Николая II. Об этом свидетельствует, к примеру, телеграмма с подписью — «генерал-адъютант Николай», адресованная через генерала Алексеева царю. Последний ознакомился с ней 2 марта 1917 года и смог узнать из нее напутственное слово дяди «спасти Россию и… наследника». В нескольких словах очертив «создавшуюся небывало роковую обстановку», которая великому князю почему-то представляется не из его личного видения остроты момента, а из разъяснений генерала Алексеева, он, тоже по подсказке, предлагает и выход из невероятно тяжелого положения — отказ от престола. А это для Николая II, как уже отмечалось, было равносильно самоизоляции, самозаточению и даже самоубийству. Молва давно уже объявила царя и царицу преступниками. Для сведения счетов нужны были лишь «законные» мотивы и «законная» обстановка. Они-то, эти мотивы и обстановка, подготавливались (по совету заинтересованных лиц) руками, в первую очередь, великих князей. Ну а те и не заставляли себя долго уговаривать на предательство царствующего родственника, к подведению его к приговору. Тот же Николай Николаевич. Лишь только генерал Алексеев заикнулся об удобном варианте устранения монарха-племянника, а у царского дяди уже и текст ура-патриотической телеграммы готов. Не исключено, что если Михаилу Александровичу были обещаны регентство, а затем и престол через Учредительное собрание, то Николаю Николаевичу послужило соблазном взамен на предательство возвращение ему звания верховного главнокомандующего. И он получил на короткое время (во второй раз) эту дорогую игрушку, которую у него так же бесцеремонно (как и первый раз) отобрали. Возможно, что спасение собственной жизни и выезд за границу были обеспечены той же ценой.

Но это что касается конкретных причин и субъективных факторов, обусловивших трагический конец «помазанника божия», ведущую роль в котором сыграла царская элита. А ведь она, эта элита, и объективно подготавливала заключительный акт романовской трагедии. Уж так повелось, что само звание — «великий князь» обеспечивало, независимо от ума, способностей и желаний, особые привилегии и особую карьеру. В первую очередь это касалось воинской службы, где великим князьям были зарезервированы, по сути дела еще до их рождения, высокие должности. Если в мирные дни, когда все их командование сводилось к потехе да церемониям, сумасбродство отдельных военачальников-высочеств сходило с рук, то в боевой обстановке их непомерные амбиция и некомпетентность оборачивались потерями и поражениями. Если в старину великий князь — это, как правило, был действительно великий воин, то с годами от былой славы осталась только величественная мишура. Любопытны рассуждения по этому поводу великого князя Андрея Владимировича, которого в апреле 1915 года намеревались назначить командиром лейб-гвардии конной артиллерии.

«История моего назначения имеет некоторую своеобразность, а потому в двух словах напомню, в чем было дело, — писал он в своем дневнике. — Еще осенью 1913 года… мамак мне писала, что д. Николаша [80] был у нее и спрашивал ее мнения относительно моего назначения на эту должность. Я тогда же ответил мамак, что ничего ей не могу ответить, так как считаю, что эти вопросы должны решаться непосредственно между мною и д. Николашей, который мог бы мне об этом сам написать. Ответ мамак был написан в обиженном тоне… Весной 1914 года… я просил меня уволить от командования батареею по расстроенному здоровью. Через месяц от командира л. — гв. конной артиллерии Н.А. Орановского я получил письмо, в котором он мне сообщает, что скоро получает новое назначение, и спрашивает меня, желаю ли я быть назначенным на его место. Я ему ответил почти как и мамак… Затем снова получил от мамак запрос по тому же делу, и мне пришлось в этот раз ответить отказом. Я не считаю себя вправе, только что отказавшись от командования батареею по расстроенному здоровью, принимать высшую должность… Затем уже во время войны я неоднократно видел д. Николашу, и лишь один раз он меня спросил, как мое здоровье. Я в то время страдал головокружением, в чем чистосердечно и сознался ему… В январе этого года в Петрограде я был у Сергея Михайловича, [81] который спросил меня, желаю ли я быть назначенным командиром л. — гв. конной артиллерии. Я ему сказал, что если предложат, то не откажусь…». [82] Итак, вопреки желанию самого великокняжеского отпрыска, вопреки здравому смыслу и недовольству специалистов, считавших непозволительным подобное назначение, поскольку великий князь Андрей больше увлекается кутежами, чем службой, вопрос решился в пользу династической прихоти и настояния «мамак». Вечером 20 апреля 1915 года Андрей Владимирович получил от командира гвардейского корпуса генерал-адъютанта Безобразова телеграмму следующего содержания: «Прошу ваше императорское высочество не отказать сообщить о согласии принять вами должность командира лейб-гвардии конной артиллерии». [83] Согласие было дано. Новоиспеченный военачальник не осмелился больше противиться династической установке и великокняжеским традициям. Ну а как выполнял свои военачальнические обязанности, об этом могут поведать символические строки из его же дневника: «Разговор зашел о кухаркиных сыновьях. Ген<ерал> Борисов… заметил Николаю Михайловичу, что в старину князья шли впереди и первые рубились, а в образовавшуюся брешь лезли кухаркины сыновья. Теперь же кухаркины сыновья впереди». [84]

Заканчивая разговор о околопрестольных кознях главной «темной силы» в деле Николая II — великокняжеской элиты, следует высказать предположение еще об одной безнравственной акции, осуществленной этой силой. В рукописи товарища прокурора Екатеринославского окружного суда Руднева «Правда о Русской Царской Семье и темных силах», приобщенной следователем по особо важным делам Омского окружного суда Соколовым к делу, центральной фигурой, олицетворяющей «темные силы», обозначен Распутин. Причем заканчивается рукопись, видимо, не случайным акцентом. Руднев считает «нужным обратить внимание» на то, что «выдвижением Распутина ко Дворцу принимали в свое время особо горячее участие… Великие Княгини Анастасия и Милица Николаевны». А ведь это и есть те самые «черногорки», которых так опасалась и не любила Александра Федоровна — Алике. А ведь это — жены великих князей Николая и Петра Николаевичей, которые и сами были ярыми сторонниками «выдвижения Распутина ко Дворцу». Зачем? Это очень примечательный вопрос. Он в духе традиционных дворцовых заговоров и переворотов. При дворе нужна была одиозная фигура для компрометации царя и царицы, чтобы за спиной этой фигуры элита смогла «законно» свергнуть «помазанника божия», свалив всю вину на эту фигуру. Расчет, в общем-то, оправдался. Распутин ославил и Ники, и Алике, «благородный гнев» великокняжеской элиты, расправившейся с «черным царедворцем», нашел сочувствие и оправдание.